Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 56)

После чего улыбнулась собственному отражению и передернула плечами: «Когда-нибудь все будет иначе. Я знаю, уверена. А пока нужно чуть-чуть потерпеть Уильяма — только и всего. Конечно, вряд ли это будет приятно, но… но, может быть, это так понравится ему, что им легче будет управлять». Да, она когда-то слышала, что постель некоторые дамы тоже используют в своих целях.

Быстро перебежав босыми ногами по полу, она нырнула в постель, под горностаевое тяжелое одеяло. Вскоре появился Уильям: в широком необъятном ночном халате, ложащемся множеством крупных складок, и остроносых домашних туфлях без задников. Все это она купила ему, когда на днях ездила в Ковентри.

Нарочно для этой ночи Уильям вымылся, темные волосы были еще влажные, прилипали ко лбу и казались иссиня-черными.

Погасив свечу, он осторожно лег рядом с женой, и какое-то время оба неподвижно лежали в кромешной темноте, затаив дыхание, будто ни на что не решаясь. Затем Уильям нетерпеливо шевельнулся, рукой отыскал Джейн под одеялом и неловко привлек к себе.

Инстинктивно сообразив, что он нуждается в поощрении, она негромко произнесла:

— Я ваша жена, сэр, и вы ни в чем не встретите препятствия. Наверное, мне понравится все, что вы ни сделаете.

Он отыскал и сжал ее грудь, затем, застонав, перекатился на нее всем телом, и Джейн, догадываясь, что следует делать, покорно приняла нужную позу. Уильям вошел в нее сразу, одним движением подняв ночную рубашку, глубоко и нетерпеливо; Джейн приглушенно вскрикнула, но усилием воли заставила себя расслабиться. Она испытала боль, но не такую сильную, как порой об этом говорили, — даже скорее не боль, а тягостное неудобство, неприятное ощущение внутри, какое-то тупое подергивание и желание поскорей от всего этого избавиться.

Не лаская ее, а только крепко, будто драгоценную собственность, обнимая, он задвигался очень быстро и яростно, и все было кончено за считанные мгновения. Он оставил ее, перекатился на бок, а она едва удержалась от того, чтобы не помочь ему при этом хорошим толчком.

Какое-то время слышалось лишь его тяжелое учащенное дыхание. Потом, приподнявшись на локте, он заглянул ей в лицо. Уильяму хотелось каким-то образом, в куртуазной, пусть и неловкой, форме выразить свою нежность — а он действительно сейчас испытывал нежность к Джейн. Ни за что на свете он не согласился бы причинить ей огорчение.

— Какое счастье, что вы моя супруга, миледи, — придумал он наконец, отыскал и поднес к губам ее пальцы. — Я очень люблю вас, Джейн.

— Я счастлива, если это так, — ответила Джейн.

Хорошо, что было так темно и он не видел равнодушия в ее глазах.

Уильям, от кого-то слышавший, что девственниц нежелательно трогать в одну ночь дважды, пересилил желание и отвернулся. Честное слово, это было верхом деликатности с его стороны. Он действительно не хотел причинять ей боль и, удовлетворенный собственной сдержанностью, быстро уснул.

Джейн лежала, вытянув руки вдоль тела; голова ее была странно пуста, а мысли если и появлялись, то не слишком приятные. Впрочем, ничего иного, чем Уильям совершил, она от него и не ждала, так что не следует разочаровываться. Мало-помалу и она уснула, убедив себя, что все идет так, как и полагается.

Уильям, как выяснила Джейн вскорости, оказался мужчиной поистине ненасытным. Вернее — сверх меры надоедливым… Ему нравилось ее хрупкое горячее тело, шелковистые светлые волосы, все плавные, но изящные изгибы плоти — дня не проходило, чтобы он не возжелал ее, и все эти усилия были не от стремления поскорее заиметь наследника, а от того, что его очень влекло к жене. Влекло, как ни к какой женщине прежде.

И ни разу, как бы часто это ни повторялось, Джейн не испытала ничего большего, чем уже познала в первую ночь. Симпатия, которую вызывал в ней Уильям, была так ничтожно мала, что исключала всякую добрую волю с ее стороны. Конечно, со временем она привыкла, но ощущение неудобства осталось, и нежелание тоже не проходило.

Замечал ли это Уильям? Ей было все равно. Внешне она никогда не показывала своей неохоты, не отказывала ему, радуясь, что благодаря близости больше влияет на него и настраивает против отца. Но глубоко внутренне она оставалась неудовлетворенной.

У нее были догадки насчет того, что она рождена на свет отнюдь не холодной женщиной — все Бофоры страстные, у них в жилах кровь, а не вода. Так что она вполне способна испытать сладость любви, о которой столько говорят и слагают стихи.

Вина лежит на Уильяме. И если уж честно, Джейн не намеревалась всю жизнь провести в его объятиях, так и не узнав настоящей страсти. Неудачный первый опыт не испугал ее. Она свое наверстает — позже, когда приедет в Лондон, ко двору королевы.

Вскоре после Пасхи приехал старший брат Джейн — Генри Бофор. С его приездом жизнь Джейн стала приятнее: он привез кучу всякого народа из Сомерсетшира — горничных, которые раньше служили его сестре и матери, несколько родовитых, но бедных дам для свиты, секретаря, нотариуса и, главное, хорошего повара.

Вместе с ним прибыли и телеги, груженные самым необходимым добром: золотой и серебряной посудой, коврами, ткаными и набивными шпалерами — всем тем, что принадлежало Джейн как приданое. Можно было приниматься за обустройство замка и превращение Ковентри в достойное жилище.

Сам Генри Бофор, Двадцатипятилетний белокурый щеголь, менявший наряды чуть ли не каждый день и знавший толк в моде, произвел на Говардов неизгладимое впечатление. Надменный, при разговоре с ними цедивший слова сквозь зубы, с холодным, типично бофоровским высокомерным блеском в синих глазах, он показался им воплощением силы и могущества Сомерсетов. Еще бы, родственники королей — почти что их кузены…

А еще более особенным Генри Бофор казался потому, что был из другой породы — из породы манерных, образованных, утонченных кавалеров, до которых Говардам и на ходулях не дотянуться. Он роскошно одевался, носил шляпы, береты и шапероны[94] один причудливее другого, и в разговоре употреблял итальянские слова, которых Говарды не понимали. А как ухаживал за сестрой — трубадур да и только, рыцарь Прекрасной Дамы! А какими кольцами были унизаны его пальцы!

Глядя на все это, Уильям, хоть и был недоволен высокомерным поведением свояка, произнес, обращаясь к отцу:

— Вы-то теперь хорошо представляете, милорд, с кем мы породнились? Мало того, что Джейн так хороша и ласкова, у нее еще и богатство какое! А связи! Представляете, кем я могу стать благодаря ей?

Лорд Томас ворчливо возразил:

— Никем ты не станешь, Уил, покуда Англией правит Йорк! Все это — тьфу! Одна мишура! Ланкастеры, да и Бофоры с ними вкупе, ничего сейчас не стоят. Королева отстранена от власти, король обезумел, Сомерсет, твой тесть, в Тауэре! Гляди на Йорков, сын мой, и не обольщайся понапрасну!

— Однако все может измениться.

— Черта с два! Не позволяй пускать себе пыль в глаза! Ты думаешь, если брат твоей жены приехал сюда, посверкал кольцами да поговорил на каком-то дурацком языке, значит, Бофоры согласны на руках тебя носить? Погоди еще! Слишком уж ты своей супругой восхищается!

Уильям едва слушал отца.

— Ясно, ясно, — прервал он его, — вы готовы какие угодно глупости выдумывать, лишь бы опорочить Джейн. Молчите уж лучше!

Для самой Джейн несколько вечеров, проведенных в обществе брата, стали настоящей отрадой. Хотя внутри и теплилась еще обида на то, что ни Генри, ни младший брат Эдмунд не сделали ничего, чтобы ей помочь, умом она понимала, что в ее тогдашнем положении помощь была невозможна.

И только когда Генри обрушился на нее с упреками — почему, дескать, она сделала такой странный выбор, Джейн вспылила:

— Кого же мне надо было выбирать? Монтегю?

— Это было бы достойнее. Но выбрать такого урода?!

— Он не урод! — запальчиво возразила она вспыхивая.

— Я говорю не о наружности твоего супруга. По своим понятиям, поведению, репутации он самый настоящий дикарь! На Говардов даже никто всерьез не смотрит. И отец до сих пор в ярости…

Щеки Джейн запылали:

— Легко же вам говорить так. Я была в Бедфорде одна, совсем одна, и мне не хотелось становиться рабыней Невиллов. Я хотела быть хозяйкой в своем доме, так, чтобы никто мне не приказывал. Пусть моим мужем будет Говард, только не Невилл… И потом, милый Генри, ты очень ошибаешься насчет него, да и отец тоже. Вы просто его не знаете. У Говардов, — она чуть понизила голос, — да, у Говардов здесь целая армия. Я знаю, они могут три сотни человек собрать, если понадобится!

— Сестра, но ведь этот твой Говард — йоркист. Чему же тут радоваться? — усмехнулся Генри.

— Пока что йоркист. А там видно будет. Надо только, чтобы вы все не судили моего мужа слишком уж строго и были к нему благосклоннее. Его вполне можно терпеть…

Генри какое-то время молчал, задумчиво глядя на огонь в камине. Казалось, сестра знает, что говорит. В глаза бросается, насколько любит ее этот Уильям. Хотя, когда Генри думал об этом, никак не удавалось избавиться от чувства унижения и брезгливости — надо же, отдали хрупкую, прекрасную, милую Джейн такому негодяю…

Сама Джейн, глядя на брата, на то, как играют отсветы пламени на его бледном благородном лице и вспыхивают в холодноватых синих глазах, невольно отмечала про себя: до чего братья, и Генри особенно, похожи на отца!