Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 44)

Если бы отец был здесь, если бы он знал! Джейн закусила губу, снова нервно вышагивая по комнате. Неужели это случится? Говорят, Йорк мстит за свою дочь. Но ведь с ней совсем не так все было. Анна Йоркская, как и полагается, была выдана замуж с соблюдением приличий, ее не разыгрывали, как какую-нибудь девушку из таверны в карты! О Боже, она заранее ненавидит всякого, кто сегодня сражается. Она всем претендентам желает смерти!

Порой ей удавалось представить себе, как все будет, и принять свою участь. А порой — вот так, как сейчас — когда она думала, что уже вечером будет с кем-то обвенчана (герцог Йорк объявил, что венчание совершится сразу после турнира, ибо завтра начинается великий пост, и вступать в брак будет нежелательно), у нее в голове воцарялся сумбур и все происходящее казалось сном. Впрочем, твердила она себе, своенравно, типично бофорским движением вскидывая подбородок, еще не все потеряно и отчаиваться не стоит.

Она найдет выход. Пока еще неизвестно, какой, но йоркисты ее не сломят. Никогда. Ее бабушка, леди Джоан Бофор, была королевой Шотландии, и когда заговорщики убили ее супруга Джеймса Первого, она семь лет правила самостоятельно — выжила даже среди шотландцев! Так может ли она, Джейн, бояться? Ха! Она сумеет из всего этого выпутаться! И тот, кто ее выиграет, еще не знает, до чего ему будет худо!

Одеваясь, она думала не о туалете, а об отце Гэнли. Доселе к ней никого из знакомых не пускали, за исключением леди Миллертон, и ей самой нигде не позволяли показываться, однако вчера было обещано, что духовника пропустят к ней и он примет ее исповедь.

Действительно, грешно было бы отказать в этом в исповедальный вторник.

Только бы увидеть отца Гэнли, только бы поговорить с ним — это была бы такая для нее поддержка! Но священник что-то долго не показывался… или, может, Джейн от нетерпения так казалось. Скоро уже надо будет выходить. Неужели, не дай Бог, Йорк передумал, и отец Гэнли не сможет сюда прийти?! В ярости Джейн дернула плечом, так, что дама, одевавшая ее, сказала:

— Извольте потерпеть, госпожа моя, и постоять спокойно, не то я никогда не закончу или, чего доброго, уколю вас булавкой.

Отец Гэнли появился минутой позже. Джейн бросилась к нему, и сходу произнесла, спускаясь на колени:

— Примите поскорее мою исповедь, святой отец, мне о многом надо вас расспросить!

Это была самая краткая исповедь из всех, какие когда-либо священник выслушивал. Мысли Джейн были далеко, думала она о другом, да и сам отец Гэнли был слишком потрясен, чтобы относиться к обязанностям как полагается. Он горбился — его хуже всяких бед угнетало сознание того, что не в его силах помочь воспитаннице. Ему и поговорить-то с ней едва-едва удалось. Он ни на что не способен, старый дурак!

С каким видом он явится в Тауэр, на встречу с герцогом? Что скажет? Да и сможет ли вообще издать хоть один звук? Он стар, он не справился с единственной обязанностью, которую на него возложили. Он любит Бофоров, но от него им никакого толку. Так сколько же можно болтаться по свету, ему, больному и глупому старику? Не пора ли замаливать грехи там, где и полагается по сану, — в монастыре? Хватит тайн, интриг, хватит воображать, будто еще на что-то годен. И пусть даже это сочтут трусливым бегством — все равно ему следует уйти на покой и в монастыре искупить грехи так, как надлежит монаху…

Джейн, поднявшись, взглянула ему прямо в лицо:

— Отец Гэнли, что за люди желают сражаться за мою руку?

— Что за люди? — переспросил он с отчаянием. — Алчные, жалкие люди! Их более полусотни, и все они отвратительны…

— Я спрашиваю, есть ли среди них равные мне?

Священник растерянно развел руками. Он не думал об этом раньше. Да и сама Джейн показалась ему изменившейся — она говорила, смотрела, мыслила так жестко. В нотках ее голоса было что-то похожее на тон Маргариты Анжуйской.

— Есть, пожалуй. Есть. — Он потер рукой лоб. — Равного вам нет, ибо все они бесчестны, однако самый знатный, наверное, — Монтегю. Все остальные явились сюда в надежде на ваши богатства…

— Монтегю? Это, кажется, брат графа Уорвика, не так ли?

— Да, миледи, младший брат. Однако…

— Какой он? — спросила она быстро. — Есть ли у него шансы на победу?

— Шансы? — Отец Гэнли был озадачен. — Я, признаться, не знаток в турнирных делах, но мне доводилось слышать, что Монтегю — один из первых рыцарей. Конечно, же, у него есть шансы. Без сомнения, он едва ли не единственный среди этой своры, обладающий хоть какими-то достоинствами. Только вот он горд, своенравен, честолюбив и вспыльчив, как и все Невиллы…

— Вспыльчив и своенравен? — Она покачала головой. — Ну нет, Господь не допустит его победы!

— Миледи, почему вы спрашиваете о нем? Фортуна так изменчива. Даже приблизительно нельзя сказать, кто выйдет победителем!

— Да, я знаю, — произнесла Джейн задумчиво. — Однако хотелось бы, чтоб этот человек был не вспыльчив и не своенравен.

— Среди молодчиков, готовых сражаться за ваше богатство, достойных людей отыскать трудно, — сказал отец Гэнли с горечью. — Наверное, вы слышали, дитя мое, что молодой Говард вызвался участвовать, да покарает его Бог!

Джейн холодно улыбнулась, вспоминая поведение Уильяма. Весть о том, что он тоже будет сражаться, ее не удивила. Пожалуй, он единственный из всех был хоть немного ей знаком. Его она не боялась. Он вызывал у нее чувство ярости, смешанное с презрением. А иногда и с насмешливой жалостью. Бедняга был не то чтобы туп, но, по всей видимости, не особенно умен. Ему два слова произнести было трудно; багровый румянец разливался по его лицу всякий раз, едва она на него смотрела. Этот молодой Говард с виду — зрелый мужчина, а ведет себя, как мальчик. Или он лишь с ней такой? Как бы там ни было, но уж его-то опасаться не стоило.

У отца Гэнли со стоном вырвалось:

— Как же я виноват, дитя мое! Я ночи не сплю — так меня мучит совесть! Подумать только, такой пустяк — взять с собой больше охраны… Нет, не утешайте меня, миледи, — мне нет прощения. Мне вас доверили, и вот что из этого вышло!

Джейн слушала без видимого волнения на лице. Когда священник умолк, она ласково взяла его руки в свои и мягко сжала. Он покачал головой:

— Дитя мое, вам стоило бы отвернуться от меня с презрением, а не успокаивать! Ваша жизнь сломана по моей вине!

— Господь с вами, святой отец. Я знаю вас с детства. Мне известно, что вы никогда не желали мне зла. Вы друг нашей семьи, верный союзник всех Бофоров. Я всегда буду доверять вам.

Она отошла на несколько шагов, бросила взгляд в окно и негромко добавила:

— А вот что до моей жизни — она вовсе не сломана. Вы ошибаетесь, святой отец. Я найду выход. И если уж сегодня мужчины будут, как волки, грызть друг друга за мое состояние, конечно же, тот, кто выиграет, обрадуется, увидев меня. — Она своенравно качнула головой: — Если он не полное чудовище, я найду для него сети.

Джейн не имела доселе никаких дел с мужчинами. Но вот в том, что красива, она была уверена. С детства знала это.

Зеркало отражало ее лицо: золотистая кожа с неярким румянцем на щеках, огромные, прозрачные, как речная вода, глаза, мягко затененные ресницами, изящный, чуть вздернутый, аккуратный нос, придававший очаровательному лицу некую лукавую изюминку… Алые тубы. Хрупкость, свежесть, изящество. Шея длинная, чуть наклоненная вперед, и царственная осанка.

Джейн была выше среднего роста, идеально сложенная, с невысокой, но округлой грудью, тонкой талией и бедрами, чуть-чуть подчеркнутыми покроем наряда. Из-под светлой, в тон горностаевому меху, шапочки, задрапированной тонкой тканью, спадающей наподобие шлейфа, лился вниз поток пепельно-русых кудрей, распущенных, как и полагается девице. Словом, вся, от головы до ног она была весьма обольстительной и нежной особой. И уж чем-чем, а отсутствием уверенности в себе Джейн никогда не страдала.

Ее глаза сузились:

— Эти Говарды… Вот кого нужно винить, будь они прокляты! Вот кто виноват, отец Гэнли!

Она прошлась по комнате, ловко перебросила шлейф через руку, от чего он лег красивыми крупными складками, и сказала, чуть капризно повернув голову:

— А жизнь моя не кончена, будьте уверены. Все еще только начинается. Да они все в обморок упадут, когда увидят меня! Я справлюсь с тем, кто победит, клянусь своей душой!

— Господи, дитя мое, да как же вы можете знать заранее?

Она передернула плечами и сказала легкомысленно, как и надлежит в шестнадцать лет:

— Говорят, такое знание женщинам дается от рождения. Вот увидите, я права.

Джейн вышла, сама себе удивляясь. За последние часы с ней и вправду произошла перемена. Ничего стыдного не находила она теперь в том, чтобы явиться на трибуну и видеть все своими глазами. Раньше ее принуждали к этому. А теперь… теперь она пойдет сама!

Почему бы не понаблюдать за полусотней глупцов, готовых убивать друг друга из-за нее? Наоборот, она явится и посмотрит! И посмеется вдоволь! И пусть кто-нибудь из йоркистов попробует унизить ее — она носит имя Бофоров и всем даст понять, что это такое.

Отец Гэнли не знал о том, что думала его воспитанница, и вышел вслед за ней, по-монашьему сунув руки в рукава сутаны и сокрушенно качая головой.

Первый турнир прошел ни шатко, ни валко, ибо ясно было, что не из-за ястреба и драгоценной цепи приехала сюда основная часть рыцарей. Хотя, конечно же, много интересного было и в этом состязании. Бились не все рыцари сразу, а по одному представителю от каждой стороны. Семнадцать раз рубились канаты и герольды приглашали к бою.