Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 4)
Высокий рост герцога Йорка и мощное телосложение сразу выделяли его из толпы. Говорил он спокойно, убежденно, уверенный в своей правоте, и, как всегда, потребовал решительных мер:
— Следует осудить изменников. Наши отцы воевали во Франции не для того, чтобы победами бесстыдно торговали предатели…
— Наши отцы? — насмешливо выкрикнул ланкастерец граф Оксфорд. — О ком ты говоришь, Йорк? Уж не о своем ли отце, который задолго до похода Гарри Пятого на Францию лишился головы как предатель?
— Назовите имена тех, кто, по-вашему, должен быть осужден, — потребовал у Йорка канцлер.
— Это Сомерсет! Это Перси — весь их род, это отец и сын Стаффорды! Это Клиффорд и Уэстморленд!
Никаких доказательств измены у Норка не было. Поднялся шум. Йоркисты, крича во все горло, настаивали на предании Сомерсета суду. Многие даже бросились к нему, пытаясь арестовать, но тот, вооруженный увесистой палкой, ударил одного из них по виску и свалил наземь. Прочие отступили, видя, как вокруг герцога Сомерсета смыкаются его люди.
— Следует что-то решать!
— Позор для Англии то, что изменник остается капитаном Кале!
— Вот как? Может, изменник Йорк сам желает стать капитаном?!
Эти слова прокричал Сомерсет, поднимаясь на возвышение и занимая место подле канцлера. Вакханалия, устроенная нынче в Общинах, превосходила все ожидаемое, и Эдмунд Бофор решил послать ко всем чертям свое хладнокровие.
— Еще бы, эта должность развязала бы Йорку руки! — вскричал он. — И те прямые предатели, которые давали ему письменные обязательства воевать за него в любом случае, были бы очень рады! Это могло бы спасти их шеи от плахи!
— Кто видел эти обязательства? Кто докажет?
— К черту рассуждения! Каждый из нас знает, что это так!
Со скамьи вскочил Томас Юнг и, задыхаясь, крикнул:
— Требую, дабы парламент позаботился о будущем королевства! Король бездетен… Требую, дабы его светлость герцог Йорк был назначен наследником как единственный законный претендент на корону!
После такого невероятного предложения — это было впервые, когда йоркисты в открытую заявили о жажде получить корону-герцог Сомерсет и его сыновья, лорд Клиффорд и оба Перси покинули парламент.
Два часа спустя в Расписном зале Вестминстерского дворца их приняли король и королева.
…Целая сосна пылала в огромном камине, потрескивая и испуская смолистый дух. Но, несмотря на это, в большом зале было прохладно. Свечи не были зажжены, и под высоким сводчатым потолком сгущался мрак. В зимние туманные дни в Лондоне темнело очень рано.
Между двумя передними окнами на возвышении стоял трон под горностаевым балдахином. На троне, чуть поджав ноги и подперев щеку рукой, восседал странно-безразличный Генрих VI. Взор его был устремлен в никуда, выражение лица трудно было разобрать.
Сомерсет перевел взгляд на Маргариту. Она была бледна, казалась уставшей, но в ее тонком красивом лице и маленьком подбородке было заключено куда больше воли, нежели в треугольном лице потомка Эдуарда III. Да, эту женщину случившееся не испугает, не сломит — можно говорить ей все без обиняков, и чем жестче будет правда, тем сильнее забурлит в ней энергия. Не церемонясь, Сомерсет поведал их величествам — а скорее, только ее величеству — о предложении Томаса Юнга.
Королева, вспыхнув, резко поднялась. Ее синие глаза метали молнии.
— Это уже слишком! Чересчур! Измена проникла не только в Лондон, но и в парламент! Надо что-то делать с этим!
— Пожалуй, — произнес Сомерсет со своей обычной холодностью, — это единственное, в чем мы с Йорком сходимся. Надо что-то делать, ваше величество.
Маргарита взглянула на герцога. Ему шел уже сорок второй год. Светлые, чуть завитые волосы падали до плеч, глаза были как голубой лед, да и во всей идеальной правильности черт его бледного лица чувствовалось что-то ледяное, жесткое. Тонкий рот таил в очертаниях иронию и надменность — казалось, герцог взирает на мир с едва скрытым презрением. Рядом с ним стояли два его сына — Генри и Эдмунд. Обоим было уже за двадцать, оба были посвящены в рыцари и во всем поддерживали отца. Лицом и сложением они повторяли герцога — такие же светловолосые, голубоглазые и высокие; старший — вообще красавец, Эдмунд менее хорош, но тоже недурен. Ровесники королевы, они тем не менее казались ей мальчишками — сейчас, когда она глядела на их отца и поневоле сравнивала…
Чуть поодаль были различимы силуэты Перси и Клиффорда, но лица их скрывал полумрак, да королева почти и не смотрела на них. Как всегда, когда появлялся Сомерсет, ее охватывало волнение. Маргариту тянуло к нему, и в то же время она ощущала в нем какую-то скрытую опасность, угрозу для своего высокого сана. Страшно боясь, что кто-то разгадает эти ее чувства, она в гневе обернулась к Генриху:
— Что же вы молчите, государь? Неужто вы не поняли, как тяжко оскорбил вас герцог Йорк, как тяжко оскорбили меня, вашу супругу?!
— Что же делать, моя королева, — меланхолично и сонно отозвался Генрих. — Я разделяю вашу боль, но ведь Йорк-то, возможно, прав.
— Прав? — переспросила Маргарита, не веря своим ушам.
— Йорк печется о благе государстве. Господь не дарует нам детей. И, что ни говорите, Йорк — первый из тех, кто унаследует трон, если Бог призовет меня к себе, и я умру, не оставив потомства.
На все воля Господня, милорды.
Маргарита молчала. Злой румянец разлился по ее щекам. Она ненавидела сейчас своего мужа. Ненавидела за то, что он так легко согласился со своим поражением. И этого человека она так оберегала, так дрожала за его жизнь, так боялась, что его изведут ворожбой или отравят! А ведь смерть-то его никому и не нужна — он сам готов признать Йорка наследником и, чего доброго, сделает это. Маргарита всегда выходила из себя, когда кто-то намекал на бездетность ее союза с Генрихом, злилась, ибо никому не могла сказать правды и заявить, что она-то в своем бесплодии не виновата! А сегодня… видит Бог, сегодня Йоркисты вели себя так нагло, что Маргарита впервые твердо решила: надо что-то делать.
Генрих VI поднялся:
— Время молитвы, милорды. Мир вам во Христе.
Он покинул зал. Сэр Клиффорд вполголоса произнес, скаля острые волчьи зубы в усмешке:
— Похоже, вся сила Алой Розы теперь в королеве.
— Все это гроша ломаного не стоит, пока нет наследника, — тихо ответил лорд Перси.
Маргарита медленно приблизилась к ним, ее бархатное платье шуршало по мраморным плитам. Взгляд королевы остановился на каждом из них, чуть дольше задержался на герцоге Сомерсете и вернулся к начальнику охраны.
— Сэр Клиффорд, — сказала она спокойно, — вы знаете, сколько у нас врагов. Позаботьтесь, чтоб хотя бы в Виндзоре я была ограждена от любопытства недругов. Я знаю, никто не справится с этим лучше, чем вы.
Сэр Хьюберт Клиффорд был начальником стражи королевы. Трудно было вообразить мужчину более хищной наружности: жесткая усмешка — настоящий волчий оскал, острые зубы, передние из которых обломаны, недоброе пламя в желто-карих глазах, птичий профиль. Однако по причинам, ведомым лишь ему, Клиффорд был предан королеве, как никто другой.
И она много раз в этом убедилась. Прикажи она ему убить герцога Йорка — он, пожалуй, сделал бы это не задумываясь. Иногда сэр Клиффорд пугал ее, это правда, ибо был сторонником самых кровавых способов расправы над врагами. Но Маргарита доверяла ему. А еще пьянило ощущение власти над ним — как же, приятно было сознавать, что этот необузданный человек готов ради нее на все.
Сэр Клиффорд опустился на одно колено, целуя край платья королевы, а когда выпрямился, глаза его были угрожающе прищурены.
— Не беспокойтесь, моя госпожа. В Виндзор измена не проникнет. Будь я проклят, если там почувствуется йоркистский дух. Можете лишить меня головы, если я не исполню долга.
Маргарита благосклонно кивнула, показывая, что благодарна. Начальник стражи и граф Нортумберленд покинули Расписной зад за ними вышли Перси и сыновья Сомерсета. В ту же секунду, как за ними закрылась тяжелая дверь, королева порывисто обернулась к герцогу, заговорила с яростью в голосе:
— Вы слышали короля, милорд? Клянусь, никто никогда еще не вел более плачевных речей! Один Господь знает, что нет больше моего терпения! — Не сдержавшись, она со злобой передразнила: — «Мир вам во Христе, милорды! Следует прощать своих врагов!» Он говорит об этом больше, чем сам папа римский!
Сомерсет приблизился к ней.
— Его величество слабоумен. Разве вы не видите этого, моя королева? — спросил он негромко.
Всегда, когда герцог вот так приближался к ней, будто вторгаясь в личное пространство, королева едва могла подавить внутри волнение. Уйти ей или остаться? Одернуть его или поощрить? Впрочем, она была бы лгуньей, если б не признала, что слова Сомерсета, несмотря на их дерзость, принесли ей облегчение. От него она сейчас впервые услышала то, о чем думала и сама. Отважившись, Маргарита скользнула по герцогу быстрым женским взором, отмечая про себя, до чего же он изящен, высок и строен, как безупречно одет — право же, мало какой лорд может с ним сравниться…
Он так красив, хоть и кажется бесстрастным. Да, наверняка только кажется… Герцог стоял прямо, заложив большие пальцы рук за золотистый пояс, и Маргарита уже не впервые обратила внимание, как красивы его руки: белые, сильные, с тонкими запястьями и длинными пальцами. Не в силах совладать с румянцем, внезапно показавшемся на щеках, Маргарита отвернулась, вполголоса проговорив: