Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 32)

Осенью 1451 года герцог Сомерсет был заключен в Тауэр, а власть в Англии получили Йорк и Невиллы. Все важные посты были заняты сторонниками Белой Розы, и лорд Бофор, разумеется, утратил должность капитана Кале. Джейн, ее дамам-воспитательницам и всей ее свите пришлось покинуть крепость Гине и вернуться в Англию, в родовое герцогство Сомерсет.

Она целый год провела в мирном, уютном городке Уэлсе, под защитой монастыря Гластонбери и под личным покровительством уэлского епископа, друга отца. Ее никто не тревожил, братья защищали ее права; епископ и настоятель монастыря были очень добры к девушке, и год прошел спокойно. Она наслаждалась свободой, заново открывая для себя родные края, всю прелесть Сомерсетшира, где властвовали ее предки, — его обычаи, его яблоневые сады, его мягкие туманы, зеленые луга и целебные воды. Потом приехал отец Гэнли и привез письмо Маргариты Анжуйской. Королева звала юную леди Бофор ко двору и предлагала место фрейлины. Двор сейчас находился в Лестере. Туда-то они и направились вскоре после Сретенья.

Нельзя сказать, что Джейн испытывала нетерпение и так уж рвалась занять предлагаемое место. За свою жизнь она уже успела не раз побывать при дворе французского короля Карла, так что ничего нового придворная жизнь ей не сулила. Но после года, проведенного в Гластонбери, любая поездка и встречи с людьми были бы приятным разнообразием.

К тому, чтобы появиться в свете, Джейн Бофор была отменно подготовлена: ее обучили манерам, она была изящна, имела вкус и знала толк в нарядах. Да и вообще ее можно было бы назвать образованной девушкой по тем временам: она не только с легкостью читала и писала, но и умела переводить с латыни, а французский язык — истинный, парижского образца, а не какое-нибудь старое нормандское наречие, распространенное в Англии — знала так же хорошо, как и английский, могла при случае употреблять и итальянские слова, весьма тогда модные. И, что самое главное, дочь герцога Сомерсета была на редкость хороша собой.

Она была очаровательна даже сейчас, после нескольких дней утомительного путешествия. Да, она устала, но сохраняла грациозную посадку — как истинная принцесса. Ехала она верхом на вороном иноходце, в седле красной кордовской кожи, с чепраком, шитым золотом. Кожа у Джейн была светлая, чуть золотистая — свидетельство вольной жизни под солнцем Сомерсетшира. Широкое сюрко[56] из черного бархата, отороченное по рукавам и низу темным куньим мехом, падало вниз красивыми крупными складками и скрывало фигуру, но можно было догадаться, что юная леди — выше среднего роста, хорошо сложена и стройна.

Низкий боннэ[57] из дорогого светло-серого — почти белого-фетра покрывал голову, сверху на него был наброшен для тепла широкий капюшон, затенявший лицо, но, впрочем, не скрывавший его прелесть: высокие скулы, прямой изящный нос, золотистые брови вразлет, легкий румянец на нежной коже щек, и глаза… О, глаза заслуживали особо пристального внимания: огромные, серо-зеленые, то прозрачные, как речная вода, то темнеющие до цвета изумруда, русалочьи.

Путники благополучно выбрались из Нанитонского леса и поехали вдоль узкой, крайне скверной дороги, петляющей среди заросших сорняками полей и заболотей. Отец Гэнли, ехавший рядом со своей подопечной и довольно ловко для духовного лица восседавший на низкорослом кобе[58], произнес, не скрывая облегчения:

— Скоро, слава Богу, и конец этого графства. Ничего нет хуже, чем ехать по владениям таких мерзавцев. Ну, да теперь нечего печалиться — Ковентри далеко, а мы уже к вечеру будем в Лестере.

Джейн разгневанно выпалила:

— Если бы не Йорк, королева никогда не выпустила бы этих мерзких Говардов на свободу. С их злодейства и начались все несчастья отца… Хотела бы я быть колдуньей, чтобы с расстояния наслать чары на это их гнездо!

Несколько часов назад они видели, проезжая, высившийся на холме замок Ковентри. Его стены были возведены из красноватого местного камня и при свете зари казались багровыми.

— Миледи, — отозвался священник, — вы иногда сами не знаете, что говорите.

— Да почему же? Быть колдуньей очень даже хорошо! — Она засмеялась, поблескивая белыми, как жемчуг, зубами. — Все желания тотчас исполнялись бы!

— Да разве много есть таких желаний, которых вы не могли бы исполнить и сейчас, моя леди Джейн?

— Я хотела бы помочь отцу… А еще я хотела бы — только чур не бранить меня за это — я хотела бы встретить какого-нибудь благородного рыцаря, красавца и храбреца вроде Ланселота…

— И что же?

— И чтоб мы влюбились друг в друга с первого взгляда!

— Желание вполне похвальное, миледи, — улыбаясь, заметил священник. — Вполне христианское. Однако ваш отец, как мне известно, еще ни с кем вам не сговорил, так что было бы осторожнее подождать и пока никого не любить — хотя бы до тех пор, пока вам не назовут имя избранника.

— Вы уж меня простите, святой отец, — вырвалось у Джейн, — но все, что вы предлагаете, это обычно так скучно. Думаю, наша королева не слушала ваших советов, когда полюбила моего отца.

Последнее замечание явно застало отца Гэнли врасплох. От неожиданности он даже натянул поводья:

— Бог с вами, миледи! Что это такое?! До каких пор вы будете говорить всякий вздор не думая?

Тон его был строг, но юная леди не обманулась. Она вообще ничьей суровости на свете не страшилась. Не смутившись, она взглянула на отца Гэнли с вызывающим озорством в глазах:

— Почему, когда говоришь правду, это всегда значит, что говоришь не думая? — Смягчившись, она добавила: — Я знаю, отец мой, вы заботитесь о моем добронравии. Но ведь если я еще не замужем, это не значит, будто я и не живу на свете, не слышу и не вижу ничего вокруг. Нет ничего удивительного в том, что я знаю что-то о королеве…

— Вы, как видно, хотите казаться умной не по годам, — резко остановил ее священник. — Однако, скорее всего, не так это обстоит на самом деле. Умные девицы, которые все вокруг видят, умеют, когда нужно, и смолчать. И знают, что есть вещи, о которых не говорят, хотя бы из желания не бросить тень на близких людей.

Он вычитывал теперь уже не шутливо, и Джейн умолкла. Да, вероятно, следует усвоить этот урок: нельзя говорить о королеве и об отце в полный голос. Только вот и священнику не стоит обращаться с ней, как с ребенком. Она уже не дитя. Она все понимает, и нечего перед ней притворяться и скрывать очевидные вещи. Вся Англия знает, что герцог Сомерсет пользовался особой благосклонностью королевы Маргариты. Об этом столько говорили… И даже, может быть, принц Уэльский… Джейн не позволила себе закончить эту мысль — она не была уверена в своей догадке. А вот отец Гэнли, святой и добродетельный, наверняка посвящен во все тайны герцога!

На этом раздумья Джейн были прерваны. Дорога пошла вниз, огибая небольшой ольшаник. Копейщики, возглавлявшие отряд, вырвались чуть вперед. Кусты затрещали, и вооруженные оборванцы — с виду обыкновенные крестьяне, в черных обтрепанных шоссах[59], в домотканых блио и жипонах[60], отороченных собачьим мехом — высыпали на дорогу перед девушкой и священником. С криком «Стой!» один из них ухватил за уздечки лошадей отца Гэнли и леди Джейн. Иноходец юной дамы заржал, от испуга и неожиданности едва не встав на дыбы, и всадница буквально чудом удержалась в седле.

— Что это значит? — вскричал отец Гэнли, пытаясь вырвать уздечку из рук бродяги. Поскольку лошадь ржала и мотала головой, священник сильно рисковал свалиться на землю. — Эй, на помощь! Ко мне!

Копейщики уже скакали на подмогу, числом целых семь человек… Оборванцев было вдвое больше, но конная охрана леди Джейн, возможно, одержала бы над ними победу благодаря стремительной атаке, однако один из бродяг стащил с головы войлочную шляпу и весьма низко поклонился разгневанной юной даме:

— Благородная леди, мы не разбойники… Мы — люди графа Ковентри, владельца земли, по которой вы сейчас едете. Клянусь святым Катбертом, не по своей воле мы поджидаем здесь путников. Это его милость приказал нам собирать пошлину со всех проезжающих. Благоволите заплатить, милостивая госпожа…

Джейн переглянулась со священником. Требование было неслыханным: уже много воды утекло в тех пор, как бароны и графы имели право брать пошлину за проезд. Однако когда едешь по земле таких негодяев, как Говарды, лучше с ними не ссориться. Поморщившись, отец Гэнли кивнул. Джейн неторопливо и неохотно расстегнула бархатный, шитый серебром кошель, висевший у пояса, бросила несколько пенсов на землю, где их тут же подобрали чьи-то руки.

В этот миг оборванец снова схватил ее коня под уздцы.

— Что это значит? — нетерпеливо и гневно вскричала она.

— Разрешите нам, благородная леди, проводить вас в гостиницу Золотого Грифа. Там вы переночуете, утром кузнец подкует ваших лошадей, а седельник починит седло.

Это звучало еще более странно. День только приближался к полудню, до темноты было далеко. Сбитая с толку, Джейн нахмурилась. Отец Гэнли, явно обеспокоенный, вмешался и заговорил сдержанно, искусно скрывая тревогу:

— Благодарим вас, добрые люди, за заботу. Однако ваша гостиница нам совсем ни к чему — у нас иные дела. Мы собираемся не отдыхать, а ехать до темноты, наши лошади хорошо подкованы, а седла совершенно целы. Мы держим путь к королеве, — добавил он на тот случай, если оборванцы таят дурные намерения и пожелают упорствовать, — а леди, которую вы видите перед собой, — дочь могущественного герцога, и я никому не пожелал бы сделаться его врагом.