Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 60)

Клавьер нахмурился. Он не выпустил мою руку, но тон его сразу стал грубым:

— Оставьте этот бред! Закройте рот и послушайте, что я вам скажу. В конце концов, ваши титулы гроша ломаного не стоят, а я не просто буржуа, чтоб терпеть вашу идиотскую спесь.

— Да, вы не просто буржуа, вы же самый богатый человек в Европе, — с усмешкой повторила я его слова. — Но, клянусь, вам нечего предложить мне.

— Скажете это после того, как услышите мое предложение. Вилландри, Азэ-ле-Ридо, Юссе — говорят ли вам что-либо такие названия?

— Это названия замков, — сказала я настороженно.

— Великолепных, невероятных замков на Луаре. — Он поднялся, словно хотел, встав во весь рост, придать больше значения своим словам. — И я — их хозяин сейчас… Я купил их с торгов, как купил когда-то ваши парижские отели. Луара — не так далеко от вашей любимой Бретани. Что, если б я пригласил вас туда?

— Пригласили туда? Боже милосердный, зачем?

— Как гостью. С детьми, разумеется… — Клавьер смотрел на меня пытливым взглядом холодных серых глаз. — Разве такое жилище, в котором останавливались короли, не было бы достойно принцессы де Ла Тремуйль и подруги Марии Антуанетты?

Я уставилась на него, ничего не понимая. Что он несет? Уж не взбрело ли ему в голову требовать, чтоб я жила с ним, или у него, или еще как-то?

— Я вообще-то замужем, вы не забыли об этом?

— Вы всегда замужем, — усмехнулся он. — Не помню случая, когда бы это было иначе. Так что нет смысла пережидать всех ваших мужей. Да и что такое муж в наши времена? Главное — это ваш выбор, тот, что вы должны сделать сейчас, обдумав мое предложение.

Снова присев напротив, будто гипнотизируя взглядом и убаюкивая мягким тоном, он заговорил весьма красноречиво и вежливо, рисуя передо мной картины будущего благосостояния и покоя:

— Повторяю, мадам, в третий раз: перед вами — богатейший человек в Европе. Такие люди, как я, не разбрасываются своими детьми. Тем более, детьми, которые рождены от принцесс. У меня есть возможность обеспечить особе даже королевского происхождения самую умопомрачительную роскошь, какую только можно представить. Почему я говорю о Луаре, а не о Париже? Потому что на некоторое время, учитывая ваши отношения с корсиканцем, вам лучше уйти в тень и пожить частной жизнью. Он не посмеет преследовать вас, потому что слишком нуждается в моих финансовых связях и деловой хватке, благодаря которой я помогаю ему за считанные недели снаряжать в поход целые армии. Позже, когда его обида уляжется или когда его самого австрийцы погонят, вы вернетесь в столицу. Хотите жить в своем доме на площади Карусель? Я не буду возражать и освобожу его для вас. Я выделю вам большую ренту. Если Тереза выразит недовольство, я заткну ей рот. Впрочем, она прекрасно знает, что не может претендовать на то, чтоб быть единственной женщиной в моей жизни, — я никогда не обещал ей женитьбы и никогда на ней не женюсь.

— Вот как, — проговорила я глухо, сдерживая клокочущий в груди гнев. — Стало быть, Терезы не нужно будет опасаться? Это важное обстоятельство, без сомнения…

Клавьер усмехнулся:

— Должен предупредить, что жениться я вообще пока не собираюсь. Ни на ком. Мне довольно было Флоры, чтобы я поостерегся от этого на будущее. Но, впрочем, раз вы официально замужем, то вы и претендовать на брак не можете, не так ли? Я предлагаю вам довольно много и без брака.

— А рента? — спросила я, слегка прищурившись. — Вы не озвучили цифру, сударь.

Он ответил быстро и уверенно, как деловой человек, давно продумавший ответ на такой вопрос:

— Двести.

— Двести?

— Двести тысяч франков.

— Гардероб, который заказал мне Талейран, стоил тридцать тысяч. Но в него входили только весенние и летние туалеты. Не мало ли, гражданин банкир?

— Не мало, — сказал Клавьер убежденно. — Ваши счета я буду оплачивать отдельно, равно как содержать ваши дома и прислугу. Двести тысяч — это будет ваш личный пожизненный капитал, который вы сможете тратить, как заблагорассудится: покупать драгоценности, пускать по ветру или, если у вас хватит ума, вкладывать в дело или в бумаги. Скажем, ваша подруга Эме де Флери довольно розумно распоряжается деньгами, которые зарабатывает, исполняя мои поручения.

— Он мне отнюдь не подруга, — сказала я, закусив губу.

— Неважно. Она же была герцогиня, не так ли? И графиня в придачу. Денег у нее далеко не так много, как будет у вас, но кое-что она с ними делает умело. Я порой даю ей советы, как играть на бирже, и, конечно, не поскуплюсь на такие советы для вас.

— Какая щедрость, — процедила я сквозь зубы.

Он изогнул бровь:

— Не зазнавайтесь. Я щедр не к вам. К детям.

Я смотрела на этого проходимца внимательно и все же не понимала: в уме ли он? Или Господь помутил его рассудок и банкир в своем самомнении вознесся так высоко, что считает себя самым большим подарком любой женщине на свете? Бесспорно, тысячи дам с упоением жаждали бы такого внимания Клавьера и обезумели бы от счастья, услышав подобные предложения. Но я… ведь он достаточно хорошо знал меня! Почему он думал, что я на это поддамся? Зачем мне его грязные деньги, его замки, его рента, если у меня есть — хвала Господу, что есть! — семья и Александр дю Шатлэ?!

А еще меня и смешил, и бесил такой нюанс: банкир, по сути, предлагал мне роль второй любовницы. Мне — принцессе де Ла Тремуйль! Первое место столичной метрессы уже было занято идиоткой Терезой, а я, значит, должна буду ублажать его в провинции, на берегах Луары?! Да еще брать пример с этой жалкой Эме, которая явно спивается от жизни, которую Клавьер ей навязал, и выглядит посмешищем, таскаясь по парижским кабакам за певцом Тару!

Это меня до того рассмешило и разозлило, что я решила разом прервать этот дурацкий разговор.

— Довольно! — сказала я почти грубо. — Мне все ясно. Вы обещаете осыпать меня сокровищами, но, видимо, после того, как подтвердите свое отцовство. Иначе говоря, именно золотистые кудряшки моих дочерей, которые вы считаете похожими на собственные, ввергли меня в такое небывалое счастье…

— Я хотел, чтоб вы подтвердили или опровергли мои догадки, — согласился он с самым серьезным видом. — Меня интересует их возраст, точная дата рождения. Ну, и, разумеется, я хочу перед принятием решения увидеть их лично.

— Ах, конечно… Лично… — Глаза у меня блеснули, я стиснула кулаки и подалась к нему. — Но ведь вы помните, что сказали: «подтвердить» или «опровергнуть»! Помните?!

Не помня себя от бешенства, я с силой швырнула ему в лицо тяжелый серебряный медальон.

— Так вот я опровергаю, негодяй! Это дочери Александра дю Шатлэ. Им только пять лет. И их светлые волосы, ублюдок, — это мои, мои волосы! И схожи эти волосы с вашими не больше, чем фарфоровые чашки схожи с печным горшком!

Клавьер слегка уклонился в сторону от летящего медальона, и тяжелая серебряная вещица, просвистев у его уха, с грохотом угодила в стоящий у стены шкаф. Пожалуй, если б я была более меткой, банкир получил бы сильное ранение в висок.

— Вонючий торгаш! Да если б это были твои дети, я б удушила их в колыбели. Я бы их даже не родила… выцарапала бы их из себя… я бы…

Я не успела прокричать ему все, что думала. Подавшись ко мне, он сильной рукой схватил меня за лицо, сжал так неистово, что, кажется, мог расплющить мне нос или сломать челюсть, и мощным движением опрокинул на постель.

— Добиваешься, чтобы я убил тебя, сучка?!

В ужасе я замотала головой, пытаясь освободиться от его руки, которая не давала мне дышать. От давления его пальцев у меня трещали скулы и кровь молоточками стучала в висках. Клавьер с силой навалился на меня сверху, пригвоздив к постели своим телом чуть ли не намертво. Дорогой запах серой амбры, исходивший от него и обычно казавшийся таким привлекательным, теперь вызвал у меня дикий приступ удушья.

— Так ты рожаешь детей от кого угодно, только не от меня, курица? И в постели тебя валяет тоже кто угодно… только не я?

Мне показалось в тот момент, что он действительно хочет убить меня. Животный страх охватил меня; не помня себя, я с сумасшедшей силой стала бить его кулаками по спине, голове, лицу, готовая на любое сопротивление, лишь бы освободиться. Мой ужас усиливался от того, что я не могла кричать.

— Успокойся, не то я придушу тебя!

Он отпустил, наконец, мое лицо, и я смогла вдохнуть воздух. Но его руки тут же переместились ниже, на горло, а потом яростно рванули ткань платья на моей груди.

— Может, пора вздрючить тебя хорошенько? Ты как проклятье, которое висит надо мной уже пятнадцать лет. Может, если я тебя сейчас отделаю, это наваждение уйдет?

— Я буду кричать! — выговорила я через силу. От удушья, которое я только что пережила, горло болело, как ободранное, от каждого слова, которое я произносила, его будто обжигало огнем.

— Дура! Вдова Розен и носа сюда не покажет, пока я здесь. Кричи, шлюха! Кричи, хоть охрипни!

— Отпусти меня, мерзавец! — Меня мутило от сознания собственного унижения. Клавьер был так тяжел, что я под ним почти не могла двигаться, кроме того, он нарочно давал мне почувствовать собственное возбуждение: его мужская плоть была необычайно тверда, велика и вжималась в низ моего живота, как будто подчеркивая, что он сейчас в силах сделать со мной все, что угодно. Даже изнасиловать… как какую-нибудь крестьянку на соломе в гумне. Меня уже очень давно не насиловали, я отвыкла от подобных испытаний, и сейчас слезы оскорбленной гордости, смешанные с отчаянием, готовы были брызнуть у меня из глаз. О Господи, зачем я только связалась с этим негодяем?! Зачем говорила с ним так долго?