Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 39)
— Позже? Но когда?
— Когда все уляжется. И когда я сам… сам буду к этому готов.
Я ушла, уяснив, что вопрос деликатный и что будет лучше предоставить Брике самому разбираться со своими сомнениями.
Утро, начавшееся так бурно, переросло в ранний скомканный завтрак, который Стефания приказала подать в гостиной рядом с моей комнатой. Настроение у меня было испорчено рассказом Брике; я едва прикоснулась к итальянским макаронам, густо усыпанным пармезанским сыром (по словам Стефании, это было любимое блюдо первого консула), съела несколько абрикос в сахаре, а потом вяло мешала ложечкой оранжевый цветочный чай, не особо прислушиваясь к тому, что говорили за столом родственники. Разговор, впрочем, вращался вокруг одного и того же — судьбы отеля дю Шатлэ, того драгоценного дома, под кровом которого мы нынче завтракали.
Стефания, между прочим, упомянула, что господин Симон снова наведывался.
— Его постоянно вызывают в полицию. В который раз какой-то ничтожный инспектор допытывает его, при каких обстоятельствах состоялась сделка, кто свидетель торгов, почему он сам не пользуется купленным домом… И особенно полицию интересует, почему в доме на правах хозяйки живет, собственно, супруга бывшего хозяина — герцогиня дю Шатлэ.
Я подняла глаза на Стефанию:
— Можно сказать, что я арендую дом. Это легко оформить.
— Господин Симон так и говорит. Но расследование не прекращается. — Во взгляде моей золовки появился жесткий блеск: — Легче всего было бы не оформить аренду, а сказать об этих полицейских происках первому консулу. Нас сразу оставили бы в покое.
«Сказать первому консулу, — подумала я скептически. — Я абсолютно уверена, что эти нападки организованы им самим. И будут длиться до тех пор, пока я не стану шелковая».
— Это не единственное место в Париже, где я могу жить, Стефания. У меня есть дом на Вандомской площади…
— В него нужно вложить не одну сотню тысяч, чтобы придать ему приличный вид, — прервала она меня.
— Не собираюсь из-за отеля дю Шатлэ заискивать перед кем-либо! — рассердилась я. — Я не нищая и не бездомная, да и вы раньше, кажется, жили не на улице.
Лицо Стефании начало покрываться пятнами:
— Мы жили не на улице? Ну, как же, конечно. Что такое брат и семья брата? Ничего. Можно предложить им перебраться куда угодно…
— Куда угодно? — вскричала я. — Мой отель на Вандомской площади — это не «куда угодно». По крайней мере, я его выкупила… можно сказать, купила у самой себя, и ни полиция, ни даже сам первый консул не будет мне там надоедать!
— Ах, вот как? Значит, нам надо готовиться к жертвам? А почему это, собственно? Почему мы должны переезжать из чудесного дома, к которому за пять лет привыкли, если ты сейчас такая влиятельная и важная в Париже дама? Где же тут справедливость?!
Тон Стефании поднимался все выше, она почти галдела, как базарная торговка, и Джакомо положил свою руку поверх ее руки, пытаясь успокоить, но это было невозможно.
— Нет, я хочу знать ответ на свой вопрос! — сказала она яростно, оттолкнув его пальцы. — Твоя сестра приглашена на две недели в Мальмезон, а мы должны переезжать? Что за вздор? Неужели ей так трудно лишний раз улыбнуться в Мальмезоне кому надо, чтобы нас, несчастных, никуда не выталкивали?
Тут настал мой черед подскочить на месте. Вялость с меня как рукой сняло.
— Что-о? — протянула я. — Какой Мальмезон?
Стефания только сердито сопела. Жоржетта втянула голову в плечи под моим взглядом. Джакомо чуть подрагивающими пальцами катал по скатерти хлебную крошку, устремив вдаль взгляд незрячих глаз.
— Сюзанна, — сказал он наконец, — по ошибке я открыл письмо, которое было адресовано тебе. По четвергам мне обычно присылают жалованье от семейства Вернье. Конверт был плотный, я спутал его со своим.
— Ну, допустим… спутал… а кто его прочитал?
— Моя жена. Это случайно получилось, прости.
Стефания ворчливым тоном добавила:
— К тому же, в этом письмо не было ровно ничего секретного. Обычное приглашение…
— Вы становитесь невыносимы, — проговорила я в бешенстве, поднимаясь из-за стола. — Да, просто невыносимы… это неслыханно!
Я отошла к окну, отчасти для того, чтобы успокоиться, отчасти — чтоб прочесть письмо. Это действительно было приглашение: гражданин и гражданка Бонапарты приглашали меня погостить в их загородном доме в селении Рюэль, причем погостить ни много ни мало — целых две недели, до отъезда первого консула в Итальянскую армию, который должен был воспоследовать в начале мая.
Судорожно сжав конверт, я дала волю гневу.
— Я не потерплю, чтобы против меня плели интриги в моем собственном доме. Письма, адресованные мне, первой должна читать я, а не Стефания, Жоржетта или кто-либо еще!
— В этом письме были сущие пустяки! — воскликнула золовка.
— Не тебе судить! Я хорошо вижу, что ты мечтаешь устроить мою жизнь по своему вкусу… но тебе это не по уму и не по силам, поэтому советую даже не пытаться. Я сама решу, как мне поступить. Я… я… я живу на свете не только для того, чтоб служить твоему благополучию! И я еще не забыла, как ты, Стефания, выгнала меня из дома с двумя грудными девочками на руках.
Сдвинув брови, я грозно добавила:
— Все вы готовы похоронить мой брак с герцогом дю Шатлэ. Да и что угодно готовы похоронить, лишь бы остаться под этой крышей. Но не советую торопиться! Вы, наверное, не понимаете, что уйти из этого дома можно не только по приказу полиции!
Метнув на золовку и брата осуждающий взгляд, я зашагала к двери.
— Так ты… ты поедешь в Мальмезон? — бросила мне вслед Стефания.
— И не подумаю!
Выйдя, я громко хлопнула дверью и в тот момент уверена была, что сдержу слово.
Больше всего на свете мне сейчас хотелось повидаться с Александром. Мне казалось, я начинаю запутываться. Последнее время меня будто кривые зеркала окружали, и я шла среди них, не понимая, верен ли мой путь. Будто не хватало вокруг свежего воздуха, будто приближался ко мне какой-то жуткий спрут, одним щупальцем приманивая к себе, а другим — обвиваясь вокруг моей шеи… Герцогу дю Шатлэ многое можно было поставить в вину. Да, он бывает груб, да, он иногда пьет, и я не отрицала, что он изменяет мне время от времени с женщинами, которые не так уж много для него значат и которых он, сделав над собой усилие, легко мог бы обойти стороной. Но он всегда был настоящий и искренний. Любому его слову можно было верить. Он никогда не говорил неправды и всегда следовал по пути чести.
Именно этого чувства доверия и ясности мне и не хватало. Все остальное мне в избытке сулил Консулат. Дома, блеск, деньги. Но… как научиться жить, никому не доверяя? Плутая во лжи? Это казалось мне трудным… настолько трудным, что даже возвращение нормандских лесов было слабой приманкой для того, чтобы я с охотой училась.
Завтрак в Мальмезоне начинался в одиннадцать. Впрочем, многие были на ногах уже в девять утра, но каждый гость до урочного часа занимался, чем ему заблагорассудится. Лучи апрельского солнца пронизывали маленькую круглую, задрапированную белым шелком гостиную, игравшую по утрам для мадам Бонапарт роль приемной: здесь собирались просители и гости, которые не ночевали в доме, а прибывали на завтрак из Парижа.
Они толпились здесь и в просторной длинной галерее, вымощенной каменными плитами, стремясь поклониться генеральше и поймать ее благосклонный взгляд. Пока Жозефина любезно беседовала с одним из посетителей, остальные с любопытством разглядывали статуи, картины и бронзовые вещицы редкой работы, которыми была наполнена галерея. Здесь царила роскошь, награбленная в Италии мужем гражданки Бонапарт: среди полотен не редкостью были Тициан и Веронезе, среди скульптур — Челлини, но античные и библейские сюжеты многих произведений искусства были тайной для большинства любопытствующих, и обсуждали их, высказывая порой самые нелепые догадки.
Без четверти одиннадцать серебряный колокольчик дворецкого мелодично извещал о близости завтрака, и гражданка Бонапарт грациозно удалялась к себе, чтобы поменять наряд: в течение дня она переодевалась трижды.
Вереница приглашенных тянулась в столовую, выкрашенную желтой охрой, расписанную в античном стиле, со множеством восточных мозаик. В маленьком бассейне журчал прохладный фонтан и колебался тростник, на стенах танцевали грациозные жительницы древних Помпей, нарисованные современными французскими живописцами. Завтракало здесь шестнадцать избранных персон. За стулом каждого гостя возвышался лакей, услужливый, но безалаберный, как и вся прислуга в доме Жозефины.
Ели на простой гладкой посуде, в тон отделке столовой, и только для сладкого предоставляли гостям фарфоровые тарелки побогаче, с фруктовым или растительным узором. Меню было обильно: салаты, два супа, жаркое, десерты. Все подавалось одновременно и самым свежим, вдобавок вдоль окон были установлены буфеты, полные всевозможных паштетов, галантинов и закусок. Дворецкий и два официанта разливали вина и прочие напитки, которыми был уставлен стол.
Завтрак был неспешным и продолжался более часа. Гости беседовали и с улыбкой вспоминали привычку первого консула управляться с любой едой в течение десяти минут, разбрызгивая вокруг себя вино и раскидывая кости. Мысленно все радовались его отсутствию — без него было, право, легче. После завтрака Жозефина называла имена двух-трех счастливчиков, которых она приглашала с собой в большую гостиную — как говорилось, заниматься рукоделием. Одна из камеристок не так давно уверила генеральшу, что рукоделие украшает даму, — дескать, сама Мария Антуанетта посвящала много времени вышиванию, и с тех пор по утрам подле креслица Жозефины в гостиной всегда устанавливались большие пяльца с натянутым на них полотном. Вышивка, впрочем, не особенно спорилась, поэтому, чтобы выручить госпожу, стежками по вечерам занимались служанки.