Роксана Гедеон – Хозяйка розового замка (страница 24)
Я усмехнулась, находя ход рассуждений синьоры Анджелы достаточно оригинальным. Потом подняла голову.
— Синьора Анджела… вы можете… так сказать, назвать отцов моих братьев? Была тут какая-то ясность?
— Э-э, милочка, никакой ясности не было. Сама Джульетта затруднилась бы вам сказать. Точно было известно лишь насчет вас да еще насчет самого старшего, ее первенца… как его?
— Джакомо.
— Вот-вот. Его отцом был некий Бернардини, флорентийский адвокат. Он уже лет десять назад умер.
— А остальные?
Наклонившись ко мне, синьора Анджела насмешливо произнесла:
— А насчет остальных будьте уверены только в одном: все они родились либо от знатных, либо от богатых особ.
— Расскажите, как все это началось, — тихо попросила я. — С самого-самого начала. Вы когда с ней познакомились?
— Нам обоим было по шестнадцать… Джульетта уже год служила во Флоренции. Ну, вы же знаете, она была из деревни, дикая, ни о каких манерах понятия не имела, да еще и нищая совсем. Она получила место в доме адвоката Бернардини, о котором я вам уже говорила, женатого, известного человека. Его жена ее и выгнала. Ну, а Джульетту не так-то легко было сломить: она вернулась в деревню, родила и снова во Флоренцию вернулась. Сейчас-то она была уже поумнее, и не служить пошла, а устроилась продавщицей в цветочный магазин. Там мы и познакомились: я — Анджела, и она — Джульетта. Мы были неразлучны. А рядом жила синьора, которая вербовала девушек для своих целей. Она-то и забрала нас обеих, соблазнив легкой жизнью да еще сказав, что у нас будут платья, ленты, сережки…
— А сейчас, синьора Анджела? Сейчас вы не жалеете, что поступили так?
— Нисколько не жалею. Не случись этого, разве я встретила бы такого человека, как Раньери, и имела бы такое состояние? А он на мне женился, потому что я была чувственная, и он был со мной именно по этой причине счастлив. Нет, ни о чем я не жалею… — Помолчав, она добавила: — Джульетте не нравилось быть под чьим-то началом, она хотела сама собой распоряжаться и, как только представился случай, ушла из того заведения на вольные хлеба. И правильно сделала. Я тоже за ней потянулась. У нас был успех. Так-то…
И тогда я не выдержала:
— Синьора Анджела, вот вы говорите, что были так дружны. Что ж вы потом, когда моя мать умирала в деревне от чахотки, никак ей не помогли? Почему она была одна? Почему никто не приехал на ее похороны — никто, даже вы?
— А как бы я ей помогла?
Синьора Анджела наклонилась ко мне, лицо ее показывало, что она настроена крайне решительно, но не враждебно.
— Если вы будете правдивы, детка, то вспомните, что деньги тогда у нее были, она в них не нуждалась. А от чахотки разве я могу спасти? Я не Господь Бог, милочка. Джульетте было так на роду написано, и я тут ни при чем…
Это была жестокая логика, но я не могла поймать собеседницу на лжи. Мы и вправду тогда жили хорошо, у нас все было — по крайней мере, по сравнению с тем, как мы жили раньше.
— Не требуйте от людей слишком многого, — повторила синьора Анджела.
Она некоторое время молчала, сжимая чашку кофе в руках, словно успокаивалась после моего выпада, а потом разговорчивость быстро вернулась к ней. Она говорила, говорила, рассказывая мне жизнь Джульетты Риджи год за годом с таким знанием, что я невольно испытывала зависть — вот, скажите пожалуйста, моя мать была так близка с ней, а со мной, родной дочерью, разговаривала всего несколько раз…
И, уже поднявшись, чтобы уходить, я разочарованно произнесла:
— Нет, все это слишком сложно для меня. Я пытаюсь понять, и не понимаю. Между нами никак не возникает близости, родства…
— А и не надо понимать, милочка, — отвечала синьора Анджела. — Она прожила свою жизнь, вы живете свою и просто знайте, что она была вашей матерью.
Поразмыслив, она лукаво добавила:
— Вы наверняка гораздо больше взяли от нее, чем предполагаете. И не только внешне. Вы, конечно, не такая горячая, ведь французская кровь, безусловно, холоднее, чем тосканская, но я подозреваю, что там, во Франции, вы много приключений пережили.
Я усмехнулась, но поддерживать это предположение не стала.
Внезапно встрепенувшись, синьора Анджела воскликнула:
— Ах, Боже мой! Не могу же я отпустить вас без подарков! Пусть это будет вам для памяти о старой даме Раньери…
Я попыталась протестовать, но старая модистка уже хлопнула в ладони, призывая служанок. Пока они хлопотали, синьора Анджела бегло расспросила меня о том, где я остановилась во Флоренции, почему я тут, замужем ли я.
— Вы неплохо устроились, — заявила она, и это слово «устроились» было явно словом из лексикона профессиональной куртизанки. — И вы будете еще когда-нибудь во Флоренции?
— Право, не знаю. Возможно, но не скоро…
— Жаль, очень жаль…
Она проводила меня до самой коляски, ее лакей погрузил в мой экипаж целую кучу упакованных платьев, шляпных картонок, кружева… На глазах у синьоры Анджелы вдруг показались слезы, и, подавшись ко мне, она еще раз крепко меня обняла.
— Подумать только, дочь Джульетты… Точно моя дочь…
— А есть ли у вас дети? — спросила я, сама чрезвычайно растроганная этим проявлением чувств.
— Нет. У меня никого нет. Но теперь, когда я знаю ваше имя и адрес, я буду знать, кому завещать свое добро. Можно ли мне писать вам, детка?
— Да, конечно, но…
Прежде чем я успела запротестовать против такого ошеломляющего заявления о завещании, синьора Анджела уже отпустила меня и решительным жестом приказала кучеру трогать. Извозчик хлестнул лошадей, и коляска рванулась вперед.
— Прощайте, милочка! Счастливого вам медового месяца!
Когда я обернулась, чтобы помахать ей рукой, синьоры Анджелы у магазина уже не было.
8
— Как вы провели сегодня день? — спросил Александр, когда мы вечером встретились в гостинице за ужином.
— Да так… — тихо сказала я. — Заказала мессы за своих родных в церкви Санта-Мария Новелла. А еще… еще была у модистки, синьоры Раньери.
— Понравилось вам?
— Да, — сказала я уклончиво. — Я много чего узнала… много купила.
Мне было трудно говорить с мужем о том, где я была. Как можно объяснить эту встречу? Сказать разве что, что я была у подруги своей матери, бывшей куртизанки, дав понять таким образом Александру, что моя мать тоже была не чужда подобных занятий? Я не хотела, чтобы он это понимал. Он думал, что моя мать — просто здешняя красавица незнатного происхождения, в которую мимолетно влюбился мой отец. И все… Может, это и к лучшему. Только я одна буду знать правду. К тому же, какова бы ни была моя мать, я ни за кем не признавала права упрекать или осуждать ее.
— Вы печальны… Что вас заботит, cara?
Он как раз просматривал сегодняшнюю почту и, заметив мою задумчивость, внимательно поглядел на меня.
— Нет. Ничего особенного. Спасибо вам, что вы спрашиваете.
— Ну, тогда я сообщу вам нечто интересное. Видите вот это?
Он показал мне квадратный лист гербовой бумаги, на котором было что-то написано.
— Это приглашение во дворец герцога Тосканского. Наконец-то узнали, что мы во Флоренции. Что мы ответим, Сюзанна?
Я пришла в ужас.
— О, дорогой мой, только не это. Мне совсем не хочется повторения Неаполя… Пожалуйста, давайте никуда не пойдем!
— Значит, пошлем отказ?
— Да. Вы же согласны, правда?
Подумав, я задумчиво произнесла:
— Пожалуй, нам надо уехать из Флоренции.
— Вам не нравится здесь?
— Не то чтобы не нравится… но я хочу ехать дальше.
В сущности, я не могу этого объяснить, просто мне хочется, и все.
— А мы, — сказал он, улыбаясь, — сделаем все так, как вы хотите, не так ли? Так мы договаривались.
Отложив бумаги, Александр снова взглянул на меня, на этот раз чуть лукаво изогнув бровь:
— Итак, едем в Венецию?
— Да! — скомандовала я, повеселев. — В Венецию!