Рокиа – Опьяненная любовью (страница 86)

Мой взгляд падает на открытый багажник одной из машин сопровождения — там свалены баулы с экипировкой, и из полураскрытой сумки торчит рукоять меча Эдоардо. Кончики пальцев немеют от покалывания; подхожу ближе и мертвой хваткой вцепляюсь в эфес. Ноги сами несут меня вперед, ведомые неукротимым импульсом, глухой ненавистью и обидой, которые пожирают и кромсают мою душу.

Он стоит ко мне спиной, не видя моего приближения. Стираю разделяющее нас расстояние, вскидываю клинок обеими руками и со всей дури обрушиваю удар.

Резкий металлический лязг с корнем вырывает тишину леса — что-то намертво блокирует моё лезвие в сантиметре от его шеи.

Единственный мужчина, способный украсть мой воздух, сжимает свой меч, гася всю инерцию моего удара. Он закрывает брата собственным телом, вложив в эту защиту всю свою колоссальную силу. Золотистые кудри падают на его нахмуренный лоб; он слегка приоткрывает рот, потрясенный тем, что застал меня в роли хладнокровной убийцы.

Ему не составляет труда заставить меня отступить на пару шагов, но я не сдаюсь, упрямо и ожесточенно продолжая оказывать сопротивление. Стража мгновенно берет меня в плотное кольцо, наставив пистолеты прямо в упор.

Артур резко вскидывает руку, приказывая опустить стволы:

— Мы тренируемся, отставить панику, — чеканит он властно, и бойцы тут же расслабляются. — Лавиния, что, черт возьми, ты творишь? — шепчет он с глубокой тревогой.

Скрежещу зубами, не ослабляя натиска. У него не заняло и доли секунды, чтобы броситься на её защиту. Стреляю глазами за его плечо: Эдоардо взирает на меня с тем же привычным, скотским безразличием, словно на нем нет ни капли вины.

— Спроси у своего ублюдка-брата, что я творю! — ору я, чувствуя, как остатки сил покидают мышцы. Едва я пытаюсь сделать последний отчаянный нажим, Артур резко уходит корпусом в сторону, и я, потеряв опору, беспомощно валюсь вперед.

Он легким движением выбивает меч из моих онемевших пальцев, швыряя его на землю, и подхватывает меня за талию, не давая рухнуть лицом в песок. Глухой звон упавшей стали болезненным эхом бьет по барабанным перепонкам. Его лицо оказывается в считанных сантиметрах от моего, и только в эту секунду он замечает, в какое кошмарное месиво я превратилась. Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, я с дикой яростью вырываюсь из его рук.

Бешеная злоба на Эдоардо мешается с леденящим, трезвым осознанием: Артур никогда не сможет выбрать меня. Вопрос, который я вы шептала ему в волосы — полный глупых надежд и детского эгоизма, — теперь получил свой окончательный, беспощадный ответ.

Он никогда не выберет меня. — Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! — Мой голос крупно дрожит от удушающего презрения.

Артур

У неё сбилось дыхание, щеки полыхают огнем, а глаза налились такой яростью, какой я никогда в ней не видел.

— Почему ты и сейчас закрываешь его собой?! — выдыхает она.

Смотрю на неё в полном замешательстве. Длинная коса, в которую она обычно собирает волосы, растрепалась, золотистые пряди беспорядочно обрамляют лицо, а лоб покрыт каплями пота. Словно её прожевало и выплюнуло какое-то чудовище, превратив в живую бомбу, готовую сдетонировать в любую секунду.

Она не обращает на меня внимания, уставившись на Эдоардо как на своего самого заклятого врага, и её взгляд сочится такой глухой обидой, причин которой я не могу постичь. Поворачиваюсь к брату — на его лице не отражается ни единой эмоции, и это сбивает меня с толку еще сильнее.

— Что здесь произошло?

Он цинично ухмыляется:

— Мы теперь выслушиваем истерики дворцовой челяди?

Лавиния со звериным неистовством бросается на него. Перехватив её за талию, я намертво прижимаю её спиной к своей груди. Несмотря на крайнее истощение, она демонстрирует поразительную, дикую стойкость — в её действиях сквозит смертельная рана и обреченность. Она нещадно царапает мне руки, пытается вырваться, кусается и бьет ногами.

Придворная девушка из моей личной охраны подоспевает как раз вовремя, забирая Лавинию из моих рук. Лавиния, кажется, мгновенно узнаёт её и испуганно прячется в её объятиях, пока с её губ слетает лишь невнятное, судорожное бормотание.

Вырастаю перед Эдоардо; он продолжает игнорировать мой вопрос, и тогда я прижимаю его к стене:

— Я спросил, что произошло, и не заставляй меня повторять дважды, — шиплю я ледяным тоном. — Лавиния сегодня была с тобой. Что ты с ней сотворил, раз довел до такого состояния?

Он раздраженно бросает в ответ:

— Эта девка пытается пронзить меня мечом, а ты веришь ей? Да она молиться должна за то, что её не казнили прямо на месте. А если бы она меня убила?

Одним резким движением я вздергиваю его вверх, схватив за воротник рубашки.

— Эдоардо!

Сжимаю пальцы крепче, челюсть сведена судорогой, нервы натянуты до предела, а кончики пальцев немеют от ярости. Эдоардо даже не вздрагивает; его лицо остается каменным, он не пытается ни защищаться, ни что-либо объяснять.

Он застыл передо мной, безропотно готовый принять удар. Точно так же, как в детстве, когда отец жестоко наказывал его, а он не сопротивлялся и не издавал ни звука. Эта его скотская покорность лишает меня возможности нанести удар. Разжимаю пальцы и резко отшатываюсь от него. Запустив пятерню в кудри, тяжело вздыхаю. Что мне делать? Лавиния сидит прямо на земле; её глаза дико расширены, а голова безвольно качается из стороны в сторону. Она едва слышно шепчет слова, которых мне не разобрать с такого расстояния. Опускаюсь перед ней на корточки. Придворная девушка бережно поглаживает её по спине, взирая на Лавинию с той же сокрушительной тревогой, что разрывает и меня.

Видеть её в таком надломе — значит заживо хоронить что-то внутри себя, чувствуя полное, абсолютное бессилие. Спутавшаяся прядь падает ей на глаза. Протягиваю руку, чтобы убрать её, но Лавиния резко, испуганно отпрядывает назад. Её взгляд прошивает меня насквозь — так, словно я сам способен причинить ей вред, и это бьет меня под дых, раня в самое сердце.

— Грязная… я грязная… грязная… — лепечет она, крупно дрожа всем телом.

Хмурю брови; внезапная вспышка озаряет мозг, и перед глазами лавиной восстает точно такая же картина из прошлого. Она вела себя абсолютно так же, когда в своем родном мире рассказывала мне о пережитом насилии. Она без конца твердила то же самое слово: «грязная». Именно так она клеймила себя, с удушающим отвращением раздирая собственную кожу ногтями и оставляя по всему телу багровые полосы.

Перехватываю её запястье; она отчаянно пытается вырваться из моих тисков, но я действую непреклонно и рывком задираю рукав её блузки. Застываю как вкопанный.

Придворная девушка в немом ужасе созерцает её предплечье, сплошь покрытое глубокими кровавыми царапинами.

— К-кто это сделал? Что произошло? — испуганно спрашивает она.

Лавиния поднимает на меня глаза, и я заживо тону в невыносимой скорби этих небесно-голубых радужек. Одинокая слеза катится по её щеке. Дрожащей рукой она указывает прямо на Эдоардо:

— Он.

— Я к ней не прикасался, клянусь! — огрызается Эдоардо, но я испепеляю его уничтожающим взглядом, заставляя заткнуться.

Она качает головой, словно слова даются ей с нечеловеческим трудом:

— Он заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур. — Она заходится плачем, и её рыдания как отточенные лезвия кромсают мне сердце. Её надорванный голосок причиняет мне такую муку, что хочется оглохнуть, лишь бы этого не слышать. Нежные черты её лица затоплены глухой тенью, которая нависла над ней, словно тяжелый, удушающий саван.

Она прижимает ладонь к груди, судорожно хватая ртом воздух. Придворная девушка обнимает её за плечи и бережно помогает подняться.

— С вашего дозволения, Ваше Величество. — Она коротко склоняет голову, бережно удерживая её.

Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, они разворачиваются и уходят. Провожаю взглядом её хрупкий силуэт, исчезающий между деревьями.

«He заставил меня снова почувствовать себя… грязной, Артур».

Поворачиваюсь к Эдоардо; первобытная, бешеная ярость воспламеняет кровь в моих венах.

— Тебе лучше прямо сейчас выложить мне всю правду о том, что ты с ней сделал, брат, иначе я буду волен сам сделать выводы.

— Живее вставай, — цежу я сквозь зубы.

Он тяжело заходится кашлем, выплевывая на песок кровь, и прижимает ладонь ко рту, пока его правая скула стремительно наливается синевой.

Ни одна тварь из гвардейцев не смеет вмешаться. Единственная, кто рискует встать между нами, — это Анна. Она с разбегу бросается к нему, раскинув руки и закрывая его своим телом как щитом. Я и забыл, что она тоже должна была прибыть в этот сектор.

— С дороги, Анна.

Она отчаянно трясет головой:

— Ты что творишь? Забить его до смерти решил?! — выкрикивает она в панике. — Умоляю тебя, приди в себя! — причитает она. — Что бы ни случилось, мы сможем во всём разобраться… вместе. Все трое. Как в прежние времена.

— В прежние времена, значит? — у меня вырывается горький, ядовитый смешок. — В прежние времена мой брат никогда… никогда бы… — Слова застревают в горле от удушающего презрения. — Никогда бы не заманил девушку обманом на поля ядовитых галлюциногенных цветов ради того, чтобы выудить из неё информацию.

Анна застывает, отказываясь верить собственным ушам; она прижимает ладонь ко лбу и оборачивается к Эдоардо в надежде услышать хоть какое-то безумное оправдание, но он и в этот раз не пытается защищаться. Хранит гробовое молчание, утирая разбитую в кровь губу.