Рохинтон Мистри – Дела семейные (страница 82)
Он всмотрелся во все еще бледное лицо Йезада.
– Не говорите мне, что и вы напуганы.
– Не напуган. Встревожен. Может быть, какая-то неувязка у них в шакхе.
– Пожалуйста, сахиб…
Хусайн переминался с ноги на ногу.
– Сахиб, я хотел сказать… нехорошо ссориться с Шив Сеной. Их нельзя одолеть.
– Я знаю, что такое Шив Сена. Не волнуйся.
– Нет, сахиб. – Хусайн еле сдерживал слезы. – Когда разрушили мечеть Бабри, когда в городе начались беспорядки, эти люди столько невинных поубивали, я своими глазами видел, запирали в домах, а дома поджигали, набрасывались с ножами и с палками…
– Все будет хорошо, Хусайн-миян, – обнял его Капур, – тебе нечего бояться. Они набрасываются только на бедных, на слабых набрасываются. Вся эта уличная мразь, они же трусы в душе. Я прав, Йезад?
– Конечно, – автоматически ответил Йезад, стараясь взять себя в руки.
Хусайн покачал головой и вышел. Капур попросил Йезада помочь ему привязать бубенчики на запястья. Звон бубенчиков вернул ему присутствие духа.
Дверь магазина они открывали с осторожностью, проверяя, не болтаются ли эти типы поблизости и не вызвали ли они подкрепление.
Но улица пребывала в состоянии нормального здорового безумия, тротуары запружены толпой, проезжая часть – ревущими машинами.
Время шло к десяти, и Хусайн занял свое место перед магазином. Появились первые посетители с детьми, и громкое «хо-хо-хо» Капура вновь огласило торговый зал.
– Доброе утро, Куми! Веселого Рождества!
Эдуль Мунши проплыл мимо нее в коридор, распевая на собственный лад рождественский хорал:
– «Поутру в день Рождества я видел двух грузчиков, они к нам шли, они к нам шли поутру…»
– Что за чушь ты поешь?
Куми в то утро была раздражена, подавлена и вовсе не расположена терпеть дурацкие шутки. Рождество всегда пробуждало в ней воспоминания о католической школе, где прошли самые счастливые годы ее изувеченного детства; она с радостью отказалась бы от милых воспоминаний, если бы могла забыть и пережитую боль.
За шесть недель до Рождества школьный хор начинал готовиться к концерту, на который приглашались родители. В середине декабря привозили елку. Наряжали ее девочки из хора – это была их привилегия. Родители Куми – как большинство родителей нехристианских вероисповеданий – время от времени сомневались, правильно ли они выбрали школу для своих детей. С Джалом было все в порядке – он учился в обычной школе, но в отношении Куми родителей беспокоило, не слишком ли силен католический привкус в ее образовании, особенно в свете того, как мало он компенсировался влиянием зороастризма. Они чувствовали, что зороастрийские обычаи серьезно проигрывают из-за отсутствия такой привлекательной фигуры, как Санта-Клаус.
Наконец наступал день концерта. Родители приходили послушать пение Куми и на время забывали о своем беспокойстве. После концерта отец заявлял, что хор звучал восхитительно, но что его Куми пела лучше и громче всех. В первый раз Куми пришла в восторг от похвалы, но на следующий год она кое-что поняла и запротестовала:
– Папа, мой голос должен сливаться с другими! Если ты слышишь его, значит, я плохо пою!
Но отец, смеясь, уверял, что, если бы даже ее голос идеально сливался с целой тысячей других, он все равно расслышал бы голос своего ангелочка. Это было в счастливые времена, до того как отец слег и, по маминым словам, сам стал ангелом.
В страстном желании оберечь память о счастье – о католической школе, о хоровом пении, о рождественской елке, о веселом смехе отца – она окрысилась на Эдуля за издевательство над одним из любимейших хоралов, за этот акт чистейшего варварства:
– В словах нет никакого смысла!
– Нет есть! Я нанял пару грузчиков из продуктового магазина помогать мне с балкой. В одиннадцать они должны прийти.
И снова запел:
– «Грузчики из продуктового, из продуктового, из продуктового, грузчики из продуктового, они грядут в день Рождества. Грядут поутру…»
– Да замолчи ты! – взвилась Куми.
За ее спиной Джал жестами пытался унять Эдуля. Он тоже нервничал в то утро, но его беспокоило предстоящее поднятие балки.
– А может, такой вариант: «Чу, мастер «умелые руки» грядет, сла-авься, обновленный потолок!»
Джал почти отчаялся установить мир, когда позвонили в дверь и Куми пошла открывать. Джалу не нравилось, что Эдуль дразнит сестру, он-то понимал, что с ней происходит в этот день, но Эдулю ведь не втолкуешь!
Из коридора донеслись звуки перебранки. Джал побежал на шум.
– Это, наверное, они. Грузчики из продуктового! – крикнул вслед ему Эдуль.
– Они, – подтвердила Куми, – я пытаюсь объяснить им, что сейчас только девять часов, а ты их звал к одиннадцати.
– Давай я с ними объяснюсь. Я гораздо лучше тебя говорю по-маратхски.
Эдуль начал с выговора:
– Зачем твоя приходить рано, ту ми лок айкат хэ? Сейчас время сколько?
Исчерпав на этом свой маратхский, Эдуль перешел на дикую смесь хинди, гуджерати и английского – с редкими вкраплениями всплывавших в памяти маратхских слов.
– Асала-касала карте! Моя твоя сказать: элевен о клок. Абхи джао-уходите в продуктовый, попозже ваписао, назад приходите.
Грузчики объяснили, что сегодня праздник Иссы-пророка и их магазин закрыт, а они готовы работать, делать, что господин прикажет.
Эдуль не возражал, но Куми требовала отослать рабочих.
– Не хочу, чтобы они без толку крутились в доме!
Эдуль отвел ее в сторонку:
– Отсылать их рискованно, а вдруг они найдут себе другую работу и больше не вернутся? Тогда нарушится весь план ремонта.
Перекладины уже больше недели лежали в коридоре под фамильными портретами, доводя до безумия Куми, постоянно спотыкавшуюся об эти железяки.
Рабочим было позволено остаться.
– Но никаких сверхурочных! – предупредил Эдуль.
– Нам лишнего не нужно! Вот за глоточек чаю большое спасибо скажем.
– Ну и хамы, – возмутилась Куми. – Что у меня здесь, чайная, что ли?
Эдуль упросил ее поставить чайник – сегодня же Рождество, уговаривал он Куми, давай смотреть на них как на двух волхвов, которые пришли поклониться твоему новому потолку… И в заключение пообещал больше не петь, если Куми сделает чай.
Но пока Куми возилась на кухне, Эдуль все-таки пропел еще куплет грузчикам, усевшимся на пол, скрестив ноги. Те внимательно слушали, не понимая ни слова, и наградили певца громкими аплодисментами.
Джал давно присматривался к грузчикам, лица которых казались ему знакомыми. И вспомнил – та же пара, это они внесли папу домой, когда он упал в канаву и ногу себе повредил!
– Беспокоит меня это, Эдуль, – сказал он. – Ты уверен, что они справятся с такой работой? Они ведь только и умеют, что таскать мешки с зерном на головах.
– Не волнуйся, Джал, сынок. Они мне нужны только как грубая сила. А умение и планирование – это твой покорный слуга.
Подали чай – в жестяных кружках для рабочих и в нормальной фарфоровой чашке с блюдцем для Эдуля, который пил с наслаждением, громко прихлюпывая.
После чаепития Эдуль увел свою бригаду в комнату Наримана. Часа два, судя по звукам, бригада, подбадривая друг друга, расставляла в нужных местах опоры, готовясь к поднятию балки.
К полудню подпорки, скобы и прочее были на местах. Джал с тревогой осматривал их; чтобы успокоить его, Эдуль продемонстрировал их прочность, пнув подпорку ногой и навалившись на нее плечом.
Джал закрыл лицо руками, почти уверенный, что все рухнет; но нет, устояло.
– А дальше что? – спросил он.
– Самое главное.
Эдуль повел бригаду в коридор к стальной перекладине.
– Давай, Ганпат, – распорядился он, указывая на один конец перекладины. – А ты чего смотришь, – обратился он к другому, – хатх лагао, берись с этой стороны, Ганпат.
– Их одинаково зовут? – удивился Джал.
– Я их всех зову Ганпатами, – ухмыльнулся Эдуль.