Рохинтон Мистри – Дела семейные (страница 66)
Все витрины вдоль улицы будто последовали примеру «Бомбейского спорта». Книжный магазин «Джай Хинд бук март» демонстрировал босоногого Санта-Клауса в позе лотоса с английским переводом «Бхагавадгиты» на коленях и с очками в форме полумесяцев на носу. «Расой, Кухонная посуда» выставил Санта-Клауса в фартуке, мешающего ложкой в здоровенной кастрюле из нержавеющей стали. Санта из «Бхагат-оптики» щеголял в стильных очках-хамелеонах.
«В каждой лавке свой Санта-Клаус, – устало думал Йезад, теперь им мало елочки, звезды и ангела». Магазин мужской одежды увешал его вытянутую руку рубашками и галстуками. В обувном он держал коробки с обувью. Хорошо хоть магазин сари удержался от соблазна сделать из него трансвестита в каскаде шелков.
Праздничное убранство поражало монотонностью и отсутствием выдумки – за исключением книжного, над витриной которого явно поработало воображение Виласа. Редкий случай, когда хотелось бы, чтобы Шив Сена показала себя. Где ее бандиты, когда в них есть нужда, что ж они не буйствуют на улице, разнося вдребезги всю эту дешевку?
Может быть, именно такой встряски и не хватает Капуру. Если бы штурмовики Шив Сены обломали рога его оленям, оборвали провода мигающей лампочки, выволокли на улицу и четвертовали белобородого Бэтмена, в Капуре снова пробудился бы воинственный дух. Полезный был бы шок, появись Шив Сена у его порога…
Вилас приветственно помахал Йезаду с крыльца запертого книжного магазина, указывая на место рядом с собой.
– Поздно, – отказался Йезад, разминая шею в надежде избавиться от боли в затылке.
– Ты чем-то расстроен? Что случилось?
– Да Капур… Ты же знаешь, он собирался выставить свою кандидатуру на выборах. Теперь все отменяется. Говорит, жена запретила.
– Мило, – расхохотался Вилас. – Пенджабец у жены под каблуком – большая редкость.
– Понять не могу, что с ним происходит. Но моя прибавка накрылась.
У крыльца появился чернорабочий с пустой корзиной и остановился на почтительном расстоянии. Дожидаясь, когда писец обратит на него внимание, он вытащил из складок тюрбана письмо и пытался расправить бумагу.
– Твой клиент, – усмехнулся Йезад и двинулся дальше.
Боль спустилась ниже и, как острый нож, застряла между лопатками. Йезад растирал шейные мускулы, поворачивал голову вправо-влево, вверх-вниз. Пошел не прямиком к станции, а выбрал кружной путь – обогнул Дхобиталао и двинулся вниз по Принцесс-стрит. Дышалось плохо, он запыхался. Вдох на пять шагов, скомандовал он себе, выдох на восемь. Вдох на пять, на восемь – выдох…
Облако дизельного выхлопа вызвало кашель. Проклятая отрава. Ну как можно глубоко дышать в этом городе? Разве что залезть в Капуровы старинные фотографии. Оказаться на старой Хьюз-стрит… Разговор с Виласом только распалил его. Виласу легко давать советы: прояви терпение, найди мотивацию для Капура… А у него голова кругом идет от неразрешимых проблем…
Мимо промчался мотоциклист в кислородной маске. Скоро все начнут носить такие маски, а что делать? Хорошо бы найти маску, которая фильтрует проблемы мира…
Его окликнули:
– Сахиб-джи…
Йезад оглянулся – звал человек из лавки, торговавшей благовониями у входа в храм огня. Вадияджи.
– Сахиб-джи, сукхад возьмете? У нас настоящий, с Малабара.
Теперь Йезад отметил, что на торговце бархатная молитвенная шапочка. «Отец такую носил», – вспомнилось Йезаду. От сандала он отказался и пошел было дальше, но, сделав несколько шагов, оглянулся, вернулся к воротам и шагнул во двор. Во дворе – ни души, но к столбу цепями привязаны два велосипеда. «Скорее всего, часнивалы, – сообразил Йезад, – доставят часни[5] семьям, где собираются проводить молитвенные собрания. Господи, сколько прошло времени с тех пор, как я участвовал в часни… почти забыл вкус папри[6] и малидо[7]…»
Он остановился перед дверью в храм, вспомнив, что у него не покрыта голова. Можно прикрыть голову носовым платком – впрочем, он же не собирается заходить в храм.
Внутренность храма тонула в полумгле, но можно было различить выложенное камнем пространство, похожее на длинную веранду, и каменный парапет, за которым совершаются омовения. В дальнем конце виднелась одинокая фигура, человек вытирал лицо и руки, готовясь приступить к молитве.
Он выпустил поверх брюк белую ритуальную судру и рубашку, выудил из-под рубашки священный шнур-кусти, которым парсы подпоясываются, и начал молиться, развязывая узлы на кусти. Расслабил узел на поясе и поднял кусти ко лбу.
Знакомый жест в неясном свете вдруг пробудил в памяти слова молитвы, которую Йезад много лет не читал: «Ахура мазда кходаи, аз хама гуннах, патер пагиерманум…» Он не останавливал слова, всплывающие в памяти и странно радующие его своей незабытостью. А молящийся сложил кусти в две петли и снова поднес шнур ко лбу. Йезад знал, что он сейчас произносит «манашни, гавашни, кунашни», после чего заново завяжет священный шнур.
Он следил за каждым движением одинокой фигуры, а его воображение заполняло каменный пол оживленной толпой, которую он привык видеть, когда родители приводили его еще маленьким в храм на праздники Навроз и Кхордад саль, когда толпа была по-новогоднему разодета, каждый держал в руках сандаловые курительные палочки, и все пробирались к парапету, чтобы омыть руки в серебряном карасио, совершить молитву и поспешить на празднование Нового года. Женщины, носившие сари, как мать Йезада, с легкостью добирались до своих кусти, другим же, одетым более современно и вынужденным поднимать юбки, чтобы развязать узлы на поясе, приходилось укрываться за специальной загородкой. На модниц осуждающе смотрели ортодоксальные дамы, считавшие, что после первой менструации девочкам уже неприлично ходить в платьях. Кое-кто из мужчин исподтишка бросал взгляды на узорное стекло загородки в надежде разглядеть нечто большее, чем туманные силуэты. Йезад не раз слышал, как старухи поносят этих муа мавалис, которые даже в такой день в храм огня не могут явиться в пристойном виде, пороть их некому!
После молитвы с кусти семья отправлялась через главный зал в святилище, где пылал священный огонь. Здесь тоже бывало полно народу, чем ближе к святилищу, тем жарче становилось, огонь в праздничный день вздымался выше обычного, на серебряных подносах высились горы сандаловых приношений. Приходилось стоять в очереди, прежде чем удастся найти местечко, чтобы преклонить колени и коснуться лбом пола.
После молитвы в храме нужно было нанести визиты родным, одарить всех сладостями, посидеть за праздничным столом. Вечером – в театр, на комедию или на концерт труппы Ади Марзбана, с парсийскими шутками, пародиями и песнями…
Одинокий молящийся повязал кусти, поднялся по ступенькам, миновал желобчатые колонны и скрылся в глубине храма. За парапетом никого не осталось.
Йезад почувствовал покой опустевшего храма, такого прохладного и затемненного. Роксана права – истинный оазис в самом сердце громадного, безумного города.
Слева донеслось шарканье ног, шлепок сброшенных сапат, а через мгновение совсем рядом с ним появилась высокая худощавая фигура в белом – жрец-дастур в полном облачении, от которого веяло сандаловым дымком. Запах заставил Йезада печально улыбнуться.
Дастур улыбнулся в ответ.
– Сахиб-джи… – Он приветственно поднял правую руку ко лбу и замер, чуть подавшись вперед, будто желая получше рассмотреть парса, не переступающего порог храма. Его зрачки за толстыми стеклами казались точками.
Йезад чувствовал, как они буравят его, но был не в силах отвернуться. Из-за белой бороды лицо дастура казалось очень длинным.
– Вам что, шапочка нужна? – спросил он.
– Нет-нет, спасибо, – заторопился Йезад, – не сегодня. Я уже опаздываю.
Он бросился в ворота и заспешил на станцию.
Дома он застал одних сыновей, которые сидели в маленькой комнате. На вопрос, где мама, они ответили:
– Она вышла, папа.
– Это я вижу. Я спросил, где она.
– Мама не сказала нам, куда идет.
Йезад отправился на кухню ставить чайник.
Из большой комнаты послышался слабый голос Наримана – ему требовалась утка.
Джехангир прибежал на кухню.
– По-моему, дедушке нужно пи-пи.
Йезада тронула заботливость сына, но он был тверд.
– Мы уже говорили об этом на прошлой неделе, верно?
– Да, папа, но я думаю, что сейчас ему очень нужно.
– Слушай, Джехангла, когда твоего деда спихнули на нас, я дал себе слово, что не дотронусь ни до его утки, ни до судна. И вы тоже.
Джехангир с недоумением слушал отца, потому что в отцовском голосе звучала печаль.
– Но он может намочить постель!
– Не твоя печаль. Иди уроки делай.
Джехангир, ссутулившись, поплелся вон.
Дедушка снова позвал:
– Пожалуйста, я больше не могу терпеть… – и тихонько заплакал.
Йезад налил себе чаю, размешав в нем свои горести. Сделал глоток из блюдечка, потом допил из чашки. У Роксаны чай получается лучше.
Поставил на стол чашку с блюдцем, заглянул в комнату к мальчикам. Вышел на балкон и оперся о перила. Неужели он превращается в одного из этих жалких мужей, которые являют собой пример добродушия везде, кроме собственного дома, где они тиранят близких?
Нет же, нет, не может быть. Просто у него похитили жизнь, ту жизнь, которой он жил еще несколько месяцев назад. Роксанино семейство украло у него мир и покой. И пока он не восстановит их, ему придется мириться с убожеством этого заточения в четырех стенах, которые совсем недавно укрывали его от брутальности города.