Рохинтон Мистри – Дела семейные (страница 61)

Но в уме уже зарождалось подозрение.

– Вы поймали эту троицу?

– Да. И контролера, который брал деньги. – Она обняла за плечи своего ученика жестом и указующим, и защищающим его.

Йезад поднял брови, взглянул на сына, потом на нее.

Она печально кивнула:

– Не знаю, что сказать.

Теперь его тошнило от школьного запаха. Он снова взглянул на сына, ожидая объяснения. Но Джехангир не отрывал глаз от обуви.

– Я тоже была в шоке, когда узнала, – проговорила мисс Альварес. – Меня поразили не те три жулика.

Она покраснела, употребив это слово.

– Я хочу сказать, они все равно не учатся, их учеба не интересует. Это дети из богатых семей, родители считают, что за деньги можно все в жизни получить. Но Джехангир всегда был моим золотым мальчиком.

Она помолчала.

– Когда я узнала, что он каждую неделю собирает с них шестьдесят рупий, по двадцать с каждого, я до того расстроилась…

Шестьдесят. Она сказала «шестьдесят». Йезад больше не слушал. Шестьдесят рупий – вот разница между тем, что клал в конверты он и что обнаруживала Рокси.

– …Мне хотелось заложить жизненную основу для детей, сделать честность постоянной чертой их характера. Чтобы, став взрослыми, они могли противостоять коррупции. В особенности те из них, кто потом пойдет в политику или в административную службу. Но оказалось, что зло поразило их уже в классе. Как же надеяться на улучшение положения страны?

Йезад пробормотал, что страшно сожалеет о случившемся, обещал, что поможет Джехангиру извлечь урок из этой истории.

– Я сегодня утром проснулась с мыслью, что мне надо отказаться от учительства, – сказала мисс Альварес. – Какой в этом смысл, спрашивала я себя, если мой лучший ученик может поддаться соблазну?

– Вы не должны оставлять школу, мисс Альварес! Вы замечательная учительница, Джехангир так много рассказывает дома о вас и о том, как он вас любит. Он говорит, что вы – самая лучшая учительница в школе.

Джехангир заплакал, сначала потихоньку, потом в голос. Он рыдал так, что у него дергались плечи.

– Простите меня, простите, – шептал он учительнице.

Она улыбнулась:

– Думаю, что останусь учительницей. И надеюсь, что эта ужасная ошибка многому научит тебя.

Йезад заверил мисс Альварес, что дает слово: больше ничего подобного никогда не произойдет. Она ответила, что было бы прекрасно, если бы все родители проявляли такую готовность к сотрудничеству, и поблагодарила его за приход.

Ожидание было мучительным. Хотелось, чтобы поскорее наказали его, высказали ему свое негодование. Но происходит совсем другое – отец держит руку на его плече, говорит: ничего, Джехангла, не волнуйся; мать обнимает, приговаривая: бедное мое дитя, совсем как взрослый страдает! Уверяет, что во всем виновата она, не надо было показывать ему конверты, не показала бы, он бы и не увидел, как мало у них денег.

И все. Не обругали, не побили. Это оказалось хуже всего.

Потом начали ссориться, искать виноватых, где их нет. Слышать, как родители обижают друг друга из-за того, что натворил он, – хуже наказания и не придумать, теперь Джехангир понимал это.

– Ты только посмотри, что сделали эти бессовестные братец и сестрица, – шумел Йезад, – девятилетний ребенок вынужден брать взятки, в коррупции участвовать!

– Не надо преувеличивать, – возражала Роксана. – Плохие мальчишки предложили Джегангу деньги, а он взял, чтобы помочь семье. Вот и вся история.

– Отвратительная история. И у нее только одно объяснение. Коррупция, которая поразила всю страну, угнездилась в твоей собственной семье, благодаря бесстыдным махинациям и предательству Джала и Куми. Ты понимаешь, какой они подают пример? Что ж удивительного, что и Джехангла принял взятку?

– А ты понимаешь, какую городишь чушь? Наш сын взял деньги не на жвачку или на мороженое для себя. Взял, чтобы помочь родителям прокормить семью, чтобы купить лекарства для дедушки.

– Значит, во всем виноват я. Раз не могу столько зарабатывать, чтобы дом превратился в клинику-люкс для твоего отца.

– Я этого не говорила!

Тогда Йезад начал рассуждать, что, если бы десять лет назад знал, что ждет семью, не отказался бы от своей канадской мечты. Не отказался бы от новых попыток, в конце концов, этот чиновник-расист не смог бы навсегда перекрыть ему кислород. И сейчас все они счастливо жили бы себе в Торонто, дыша чистым воздухом Скалистых гор, а не ядовитыми испарениями этого умирающего города, прогнившего от мерзости, грязи и коррупции.

А Роксана спросила, не думает ли он, будто в Канаде живут одни святые. И, насколько ей известно, Скалистые горы пока находятся в Альберте – если только правительство за ночь не перетащило их в Онтарио.

Оговорка смутила Йезада.

– Хорошо, – сказал он, – ставлю тебе пятерку по географии и больше не хочу говорить на эту тему. Хочу выйти на балкон, побыть немного в тишине и в покое. Чуть не забыл – у нас больше нет балкона, мы же превратили его в хибару.

– Ну зачем говорить гадости, – взмолилась Роксана. – Почему надо обзывать хибарой навес, который так нравится детям?

– Посмотри получше: вонючая старая пластмассовая скатерть от щедрот Вили. Пройдись по трущобам, и убедишься, что там все строится из пластмассы. Конечно, хибара, а что еще?

– Называй как угодно, у меня нет времени на споры. Мне еще надо сходить на рынок, купить картошку, приготовить обед.

– А раньше чем ты занималась?

– Бальными танцами! А ты как думал? Папу надо было обтереть губкой – знаешь, сколько времени уходит на это? И сменить ему простыни – я не хочу, чтобы ты жаловался на запах.

– Все равно воняет. Он безостановочно портит воздух. Чем это ты его кормишь?

– Тем же, чем тебя. Просто у него желудок хуже работает. Состаришься – узнаешь.

– Сглазить хочешь?

– При чем тут сглаз? Ты что, не стареешь? Мурад! Джехангир! Садитесь за уроки. И чтобы домашнее задание было выполнено к моему возвращению!

Йезад следил с балкона, как Роксана с кошелкой в руках выходит из парадного. Он провожал ее взглядом, совсем как она по утрам, когда он шел на работу в те времена, когда они еще махали друг другу на прощанье. Роксана ступила на дорогу, и он чуть не закричал: осторожно, машины!

Роксана увидела машины и отступила на край тротуара. У Йезада вырвался вздох облегчения. Она дождалась паузы в движении и перебежала улицу. Заторопилась по другой стороне неровным шагом смертельно усталого человека. На нее было больно смотреть. Отсюда, с балкона, так хорошо было видно, как ссутулились ее плечи. Его любимая Роксана. Бремя жизни постепенно стирает ее красоту, а он бессилен и ничем не может помочь жене. Почему, ну почему, если его душа полна любви к ней, с его языка срываются слова, исполненные раздражения и враждебности, стоит им оказаться вместе?

Шло время, он стоял на балконе, наблюдая, как облака принимают вечерние цвета. Заходящее солнце обвело их края медными каемками. Он смотрел на хаос телевизионных кабелей и радиоантенн, электрических и телефонных проводов, исчеркавших небо. «Таким и должно быть небо над городом, олицетворяющим хаос», – думал он. Дикая путаница проводов, протянутых между домами, переброшенных через улицы, нелепыми петлями свисающих с деревьев, пьяно взбирающихся на крыши, – дикая путаница, в сети которой бьется квартал.

– Мне утка нужна, – донесся из комнаты голос Наримана.

Йезад оторвался от перил, на которые облокачивался, повернул голову. Вороны с карканьем взмыли в опутанное сетями небо. Он подождал. Нариман позвал опять.

Как быть? Это не его дело – он же ясно изложил свою позицию Роксане, и уж на этом-то он должен настоять… В любом случае она скоро вернется.

Сумерки наполнились птицами, устраивающимися на ночлег, и летучими мышами, приветствующими темноту. Он смотрел, как они носятся среди проводов.

– Пожалуйста, мне очень нужна утка.

Слова бессмысленно плавали по комнате. На балкон робко выглянул Джехангир.

– Папа, дедушка хочет пи-пи.

– Слышу. Сейчас мама придет.

Нариман звал все громче:

– Утку, я больше не могу…

Его голос то смолкал, то снова взывал о помощи.

…Роксана услышала мольбу, открывая дверь.

– Вы что, оглохли все? Бедный папа просит утку!

– И что я должен сделать? – спросил Йезад.

– Утку ему подать. Что! Не в крикет же играть с ним, – огрызнулась Роксана, наклоняясь за уткой.

Йезад покачал головой.

– Я не прошу тебя о помощи! Но папе помочь, когда меня нет, ты мог бы?

Йезад снова покачал головой: