Рохинтон Мистри – Дела семейные (страница 32)

Йезад отвернулся, чтобы не видеть. Проглотил еще кусок и отодвинул тарелку с недоеденным яйцом. Роксана скользнула мимо с тазиком и мокрым полотенцем, грязная вода плеснулась в тазике, вот-вот прольется. Йезад дернулся и откинулся назад на стуле.

– Сбавь темп. Танец без остановки – ты либо в Книгу рекордов Гиннесса попадешь, либо шею свернешь себе.

– Не волнуйся. Я в порядке.

– Как это «не волнуйся»? Ты в зеркало на себя смотрела?

– Нет времени на зеркала.

– Выбери минутку и посмотри на себя.

– Какое это имеет значение? Мое лицо уже давно не мое богатство.

Слова больно задели его, ему хотелось обнять ее, сказать, что она прелестна, как всегда. Но вместо этого он повернулся к Нариману:

– Ваша дочка обязательно должна оставить за собой последнее слово. Скажите ей, что вы думаете. Только скажите правду.

Нариман поежился:

– В каждой точке зрения есть своя истина.

– Пожалуйста, без дипломатии, скажите ей правду. Посмотрите, как у нее щеки запали, просто жертва голода в Ориссе!

Нариман капитулировал и сказал то, что хотел слышать Йезад:

– Он прав, Роксана, нельзя так носиться. Я все время прошу тебя не бегать из-за меня.

– Ты считаешь, это справедливо, папа? – Роксана вручила отцу его вставные зубы. – Почему другие должны решать, как и когда делать то, что все равно приходится делать мне?

Она схватила что-то со стола и выскочила вон, подгоняя Мурада, который еще не вышел из ванной.

– Я ее огорчил, – сказал Нариман.

– Ей нужно было это услышать, она же убивает себя этой гонкой.

Йезад снова придвинул тарелку и принялся за остывшее яйцо. Окунул последний кусочек тоста в желток и нарезал ставший резиновым белок.

– Уже закончил, папа? – спросил Джехангир.

Йезад кивнул.

– Молодец, – добавил он, наблюдая как Джехангир собирает со стола тарелки, блюдца, чашки и несет на кухню.

– Замечательный ребенок. – Нариману хотелось снять напряженность.

– Мурад не хуже, – мгновенно отреагировал Йезад и сразу пожалел о сказанном. Он ненавидел себя за манеру задевать людей, которых любит.

Джехангир вернулся с кухни и открыл коробку с одной из своих головоломок. Он не пытался складывать картинку, просто брал кусочки наугад и водил пальцем по волнистым контурам.

– Ты что делаешь? – спросил отец.

– Ничего, – ответил он, не отрывая глаза от коробки.

– Одевайся. Хочешь, чтобы мама накричала на тебя? У нее и так дел много.

Джехангир продолжал рассеянно перебирать кусочки, пока Йезад не вырвал у него коробку и не захлопнул крышку.

– Не зли меня!

Джехангир поднял на него глаза, и отец увидел, что они полны слез.

– В чем дело, Джехангла?

Он любил, когда отец его так называл. Брата он всегда звал просто Мурадом. Иногда ему казалось, что это несправедливо. Должно и у брата быть какое-то особое имя, чтобы он тоже чувствовал себя особенным.

– Тебе нездоровится, Джехангла? – Отец притянул его к себе и пощупал лоб.

От отца пахло чаем. Джехангир покачал головой и потер глаз.

– Мама на кухне плачет.

– Ты знаешь почему?

– Я спросил, она не говорит.

– Иди, собирайся в школу. С мамой будет все хорошо, поверь мне.

Он потрепал сына по плечу и отправился на кухню.

Джехангир чутко прислушивался к тому, что происходит на кухне. Через минуту он услышал мамины рыдания, и у него задрожала нижняя губа. Он поднялся на ноги и сделал шаг…

– Оставь их наедине, – сказал дедушка.

Он натянул на себя простыню и подвинулся, освобождая мальчику место на диване.

– Сядь, расскажи мне, что случилось. – Дедушка взял его за руку.

– Мне хочется плакать, когда они ссорятся, – прошептал Джехангир. – Я хочу, чтобы они были веселые и друг другу улыбались.

– Им сейчас тяжело. Все будет хорошо, когда я уеду.

– Но они оба любят тебя. Почему же должно быть тяжело, если ты у нас?

– Любовь тут ни при чем. У каждого человека своя жизнь, и бывает трудно, когда что-то вторгается в ее ход.

– Но ты такой тихий, дедушка, ты никуда не вторгаешься. – Он посмотрел на дедушкину руку с толстыми, как шнуры, венами, и почувствовал, как ее легкая дрожь передается и его руке. – Я буду по тебе скучать, когда ты вернешься к дяде Джалу и тете Куми.

– Мне тоже будет недоставать тебя. Но у нас с тобой есть еще десять дней. А потом ты будешь навещать меня. Договорились? А теперь тебе пора одеваться.

Джехангир соскользнул с дивана и потер дедов подбородок, который стал совсем колючим. По пути к вешалке он осторожно заглянул на кухню. Отец обнимал маму. У нее еще были слезы на глазах, но она уже улыбалась.

Он недоумевал: что за магическая сила заставляет взрослых переходить от криков к слезам, а потом к улыбкам? Впрочем, не важно, что это, – хорошо, что это есть. Джехангир пошел в маленькую комнату одеваться.

Войдя в магазин, мистер Капур первым делом справился о Хусайне.

– Он обедал?

Йезад покачал головой:

– Я ему чаю отнес. Глотка два сделал – и все.

– Несчастный человек. – Капур сделал удар слева в воображаемой теннисной игре. Он постоянно работал невидимой битой или ракеткой, вел футбольный мяч или хоккейную шайбу – особенно когда его ум был чем-то занят.

Он быстро прошел в подсобку, сквозь зубы понося на чем свет стоит ублюдков, погубивших жизнь Хусайна и тысяч ему подобных. Размахивая рукой, нанося удары справа, слева, отбивая головорезов, как теннисные мячи, он бурчал об адском огне, в котором гореть всей этой мрази!

– Ну, как ты, Хусайн-миян? – Он присел на корточки рядом с ним в темном углу, потрепал его по плечу. – Выпьем чайку? – И, взяв Хусайна под локоть, потянул его из подсобки в торговый зал, залитый светом послеполуденного солнца.

Йезад налил три чашки чаю и поставил на прилавок.

– Давай, Хусайн, все вместе выпьем чаю.

Тот поблагодарил и принял чашку. Капур болтал о происходящем на улице – ты только посмотри на цвет этой машины, а грузовик-то какой огромный, батюшки, смотри, кто идет, это из книжного магазина идут… Он развлекал Хусайна, как больного ребенка.

Йезад помогал ему, как мог. Он много раз видел, с какой мягкостью Капур старается заделать трещины в разбитой жизни Хусайна, и отзывчивость хозяина трогала его чуть не до слез.

Когда пятнадцать лет назад Йезад поступил на работу в «Бомбейский спорт», он сначала держался в рамках формальных отношений наемного служащего к нанимателю. Однако мистер Капур очень скоро переиначил отношения на свой лад. Он превратил Йезада в друга и наперсника, на которого можно поворчать, но вместе с которым можно поворчать и на других. Он настаивал, чтобы Йезад звал его просто по имени. Правда, тут дело кончилось компромиссом: в рабочие часы он был мистером Капуром, после закрытия магазина – Викрамом.

Помимо общего для них отвращения к Шив Сене с ее тупостью и узкомыслием, оба сокрушались по поводу состояния города, который медленно умирал, уничтожаемый властью бандитов и «крестных отцов» мафии, – выражаясь газетным языком, «неправедным альянсом политиков, криминалитета и полиции».