Роджер – Мальчик, который достал до звёзд (страница 2)

Между картой и планом ютилась фотография Гагарина, вырезанная из газеты. Гагарин улыбался, Тёма иногда разговаривал с ним перед сном.

— Юрий Алексеевич, — шептал он, укрываясь одеялом с паровозиками, — у меня сегодня автопилот почти получился, только одна микросхема взорвалась, когда я её к батарейке подключил.

Гагарин с фотографии молчал, но улыбался ободряюще.

За окном, за тонкой шторкой, садился самолёт, Тёма узнал его по звуку — «Боинг-737», простуженный бас. Мать спала на диване, отец читал на кухне газету, бабушка крестилась на икону в углу, а маленький мальчик в комнате с обоями в цветочек смотрел на самолёт, на звёзды и на план кабины, нарисованный помадой, и знал.

Ещё не сегодня и не завтра, но однажды он будет сидеть в настоящем кресле командира и совсем неважно, что бабушка называет его вредителем, а мама вздыхает. Важно, что небо не смеётся над ним, оно терпеливо ждёт.

Глава 2. Болезнь и бетонные крылья

Осень в первом классе выдалась промозглая, небо над Москвой висело низкое, серое, будто кто-то накрыл город мокрым одеялом. Тёма кашлял уже вторую неделю, но терпел и не хотел пропускать уроки. В школе как раз проходили тему «Воздушный транспорт», и он боялся, что без него учительница что-нибудь перепутает (например, скажет, что у «Ан-124» «Руслан» четыре двигателя, а их, между прочим, целых шесть, если считать вспомогательную силовую установку).

Но организм рассудил иначе, однажды утром он проснулся от того, что не может вдохнуть, грудная клетка будто налилась свинцом, каждый вдох давался с хрипом, похожим на звук ржавых кузнечных мехов. Мать, заглянувшая в комнату, побледнела так, что стала одного цвета с простыней.

— Тёма, — сказала она чужим голосом. — Ты почему синий?

Через час его уже везли на «скорой», мигалка крутилась, сирена выла, но Тёма не испугался, он лежал на жёстких носилках, смотрел в потолок машины и думал: «Интересно, у космонавтов перед стартом тоже так колотится сердце? Или они просто умеют дышать по-другому?»

В больнице оказалось, что всё серьёзно, атипичная пневмония, так сказал врач, хмурый мужчина с усами, похожими на крылья чайки. Слово «атипичная» Тёме не понравилось. Оно звучало как «неправильная», «не такая, как у всех», а он не любил, когда что-то шло не по инструкции.

Палата, куда его положили, была рассчитана на четверых, но по факту в ней обитало человек шесть, с учётом мам, которые ночевали на стульях. Пахло здесь так, будто хлорку смешали с тоской и прокипятили на медленном огне. Стены выкрасили в бледно-зелёный цвет, который в учебниках по психологии называют «успокаивающим», а на деле «тошнотворно-больничным». Окна выходили во внутренний двор, где стоял одинокий тополь, облепленный воронами.

Другие дети плакали, точнее, они плакали постоянно. Мальчик Вова с соседней койки ревел каждый раз, когда медсестра брала в руки шприц. Девочка Лена плакала по ночам, звала маму, хотя мама сидела тут же, в углу на раскладушке, и сама вытирала слёзы украдкой, а Петя, который лежал у окна, вообще не разговаривал, только смотрел в потолок и молча пускал пузыри через кислородную маску.

Тёма не плакал, просто он понял одну вещь на второй день пребывания в палате: слёзы не помогают дышать, а дышать было главной задачей. Каждый вдох, маленькая победа, а каждый выдох, обещание, что ты ещё жив.

Капельницы пискляво отсчитывали капли, внутри вен медленно растекалось что-то горькое и чужое. Температура поднималась до сорока, потом падала, потом снова лезла вверх, как упрямый альпинист. Тёма лежал с закрытыми глазами и представлял, что он на орбите. Что его тело — это космический корабль. Что капельница — это система дозаправки, а температура — это перегрузка при входе в плотные слои атмосферы.

— Если корабль сгорает, — шептал он в подушку, — значит, он слишком медленно шёл. Надо быстрее, надо прожечь атмосферу.

На третий день, когда ему чуть полегчало, он сел на кровати и огляделся. Вокруг валялись пустые баночки из-под лекарств, пластиковые стаканчики, бинты и прочий больничный хлам, тогда Тёму осенило.

Он попросил у медсестры Любы несколько систем для переливания крови — те самые длинные прозрачные трубки с зажимами и резиновыми переходниками. Люба была молодой, с веснушками на носу и с добрыми глазами. Она сначала удивилась, потом спросила:

— Ты что, хочешь себе ещё одну капельницу поставить? Или убежать собрался?

— Нет, — серьёзно ответил Тёма. — Я хочу построить орбитальную станцию «Мир».

Люба подумала, что у мальчика жар и бред. Потрогала лоб — нет, температура уже нормальная. Посмотрела в глаза — они были ясные, даже слишком ясные для больного ребёнка.

— А зачем тебе «Мир»? — осторожно спросила она.

— Чтобы помнить, — ответил Тёма. — Что даже когда ты прикован к кровати, можно летать.

Люба не стала спорить, она принесла ему целый пакет трубок, несколько пустых флаконов из-под глюкозы, крышечки от ампул и даже один зажим, который случайно завалялся в её кармане. «Только тихо», — шепнула она и ушла делать обход.

Тёма принялся за работу. Трубки он соединял в узлы, имитируя стыковочные отсеки. Флаконы становились модулями — «Квант-1», «Квант-2», «Кристалл». Крышечки от ампул превратились в солнечные батареи. Он так увлёкся, что не заметил, как в палату зашёл главный врач, старый, очень старый человек с седыми, почти белыми волосами, с глубокими морщинами на лице, похожими на трещины в высохшей земле. Говорили, что он был военным хирургом, что прошёл Афганистан, что видел такое, от чего другие седеют за одну ночь. Его звали Борис Семёнович.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.