Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 1)

Роджер

Лондон. История, которой не было

Глава 1.

Дождь барабанил по высоким витражным окнам в стиле модерн, тяжелые, налитые свинцовой темнотой капли, падавшие с неба с методичной неумолимостью. Каждый удар о стекло отзывался глухим щелчком, будто невидимые существа, с другой стороны, пытались пробиться внутрь.

Стекла дрожали. Сквозь завесу воды Лондон мерцал, как мираж, расплывчатый, ненастоящий. Неоновые вывески галерей Сохо превращались в кляксы малинового и ядовито-синего, фары машин на Пикадилли растягивались в длинные жёлтые червяки света, окна дорогих особняков в Мэйфейре тускло светились, будто догорающие угли.

Город растворялся. Казалось, ещё немного и не останется ничего. Ни этих строгих георгианских фасадов, ни готических шпилей, ни мутной ленты Темзы. Только сырой, пропитанный электричеством воздух, в котором плавают обрывки голосов, гудки машин, далёкий смех из какого-то паба.

Где-то в этой мокрой мгле звонил колокол, глухо, будто сквозь вату. Полночь. Ветер швырнул новую порцию дождя в стекло. На мгновение в окне отразилось лицо, бледное, с тёмными впадинами вместо глаз.

С первого взгляда пространство казалось стерильным до болезненности. Но если задержаться подольше, начинаешь замечать детали, тщательно спрятанные в этой видимой простоте. Пол, не просто полированный бетон, а специальная смесь с добавлением измельчённого гранита, придающая поверхности едва уловимый мерцающий эффект, будто под ногами расстилается застывшая река с тёмными глубинами.

Стены, казавшиеся однотонными, при ближайшем рассмотрении обнаруживали тончайшую текстуру, микроскопические бороздки, нанесённые лазером, создающие иллюзию движения, когда свет падал под определённым углом. Этот эффект был едва заметен сознанию, но подсознательно вызывал лёгкое беспокойство, заставляя посетителей чаще моргать.

Кресла, обтянутые кожей, на самом деле были сделаны из инновационного материала – синтетического полимера, повторяющего структуру человеческой кожи. Он реагировал на температуру тела, едва заметно подстраиваясь под форму сидящего, создавая одновременно комфорт и смутное ощущение, будто мебель "принимает" тебя, как живое существо.

Встроенные в потолок панели излучали свет, точно соответствующий естественному спектру северного неба в ясный день. Но с одной особенностью каждые семь минут (ровно 420 секунд) интенсивность незаметно менялась, провоцируя зрачки на постоянную, почти незаметную работу. Доктор Шоу знала, что усталость глаз делает людей более внушаемыми.

На столе, среди безупречно расставленных предметов, лежал тот самый блокнот. Его страницы были пропитаны особым составом, при касании пальцы оставляли на них невидимые отпечатки, которые можно было проявить специальным сканером. Ни один гость не догадывался, что каждое его движение, каждый жест, каждый нервный почерк тут же анализировались скрытыми датчиками.

Даже часы на стене были частью системы. Их циферблат, кажущийся обычным, на самом деле представлял собой жидкокристаллический экран, способный в нужный момент отображать специально подобранные изображения, абстрактные узоры, активирующие определённые зоны мозга.

Кондиционер работал не просто так. Система тонко регулировала ионный состав воздуха, в определённые моменты увеличивая содержание кислорода, чтобы стимулировать ясность мысли, или добавляя микроскопические дозы определённых ароматических молекул, влияющих на эмоциональное состояние.

В углу стояла почти незаметная небольшая скульптура – абстрактная форма из чёрного базальта. Но если посмотреть на неё под определённым углом, можно было разглядеть… Нет, показалось. Хотя нет, действительно, на секунду мелькнуло что-то, напоминающее человеческий профиль, а может это просто игра света.

Этот кабинет не просто создавал атмосферу. Он был тщательно сконструированным инструментом воздействия, где каждая деталь, каждая молекула воздуха работала на одну цель – разомкнуть сознание посетителя, сделать его прозрачным, как-то самое стекло, за которым продолжал стучать лондонский дождь.

Дверь открылась беззвучно. Доктор Шоу подняла глаза от документов. Её губы тронула едва заметная улыбка, не тёплая, а скорее напоминающая хирурга, берущего в руки скальпель.

– Проходите, мистер Кроу, – произнесла она, и в этот момент где-то в системе кондиционирования почти неслышно щёлкнул переключатель. В воздухе появился новый компонент – молекулы вещества, повышающего внушаемость.

Он вошел в кабинет с той небрежной грацией, которую можно было принять за случайность, если бы не абсолютная точность каждого движения. Его тень, вытянутая и искаженная падающим светом, первой коснулась холодного бетонного пола, словно разведчик, посланный вперед. Затем последовала нога в черном оксфордском ботинке, дорогом, но намеренно не ухоженном, с едва заметными царапинами на носке, будто он часто пинал что-то тяжелое.

– Доктор Шоу, – произнес он, растягивая гласные так, будто катал во рту драгоценный камень. Голос его был похож на звук старого винила, словно теплый бархат с неизбежными царапинами от времени. В этих двух словах содержалось столько оттенков, ирония, вызов, любопытство, даже что-то похожее на интимность, что большинству людей потребовалась бы целая фраза, чтобы передать столько смысла.

– Наконец-то мы встретились.

Он остановился на расстоянии ровно трех шагов от ее стола, не случайная дистанция, а точно выверенная: достаточно близко, чтобы нарушить личное пространство, но не настолько, чтобы это можно было вменить ему в вину. Его дыхание было ровным, но она заметила, как слегка расширились ноздри, он анализировал запахи в комнате, как хищник оценивает новую территорию.

Его фигура казалась одновременно расслабленной и готовой к мгновенному действию. Черный пиджак облегал широкие плечи, подчеркивая спортивное телосложение, не характерное для писателя. Рубашка из темно-синего шёлка, была расстегнута на две пуговицы, открывая начало грудной клетки и тонкую серебряную цепочку с каким-то маленьким кулоном, спрятанным под тканью.

Его руки, это отдельная история. Длинные пальцы пианиста с едва заметными шрамами на костяшках, ногти идеальной формы, но не маникюрные, а словно отточенные самой жизнью. На безымянном пальце правой руки, массивный серебряный перстень с черным камнем, на котором при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть выгравированные руны.

Лицо было слишком выразительным, чтобы быть просто красивым. Широкая челюсть, слегка выдвинутая вперед, как у человека, привыкшего к сопротивлению. Тонкий нос с едва заметной горбинкой, возможно, когда-то сломанный. Брови темные, чуть неровные, придающие взгляду постоянное выражение легкого скепсиса.

Но главное глаза, cерые, как лондонское небо перед грозой, с темными вкраплениями вокруг зрачков, создающими эффект вихря. Они не моргали слишком долго, на несколько секунд дольше, чем положено по социальным нормам. Это был сознательный прием, и он знал, что она это заметит.

Она не улыбнулась.

– Мистер Кроу, – ее голос был ровным, но он уловил в нем микроскопическую задержку перед фамилией – она тоже изучала его.

– Присаживайтесь.

Он позволил себе небольшую паузу, ровно две секунды прежде, чем двинуться к креслу. Его походка была странной смесью кошачьей грации и едва уловимой хромоты, возможно, старая травма, возможно, игра. Опускаясь в кресло, он сделал это так, чтобы кожаный шезлонг слегка скрипнул под его весом, издав звук, который в этом безупречном кабинете казался почти неприличным.

– Как вам мое досье? – спросил он, наклоняясь вперед так, чтобы солнечный луч из окна упал точно на его перстень, бросив блик в ее сторону.

– Все пунктики сошлись? Или… – уголок его рта дрогнул в чем-то, что можно было принять за улыбку, – вы уже поняли, что там ровно половина фактов вымышленные?

Его левая рука легла на подлокотник, пальцы начали отбивать сложный ритм, не случайные постукивания, а конкретную мелодию. Если бы она была знакома с творчеством Шостаковича, то узнала бы фрагмент из «Сюиты для джаз-оркестра №2». Но это было маловероятно.

В комнате повисла пауза, наполненная тиканьем часов (которые на самом деле не тикали, это был звук в голове) и едва уловимым гулом лондонского вечера за окном. Он ждал, зная, что само ожидание уже часть игры. Его правая нога слегка качалась ровно настолько, чтобы создать впечатление нервозности, но не настоящего беспокойства. Все в нем было тщательно продуманным спектаклем, и самое интересное было то, что они оба это знали.

– Итак, – Эвелин открыла папку с характерным шелестом специально подобранной бумаги, плотной, слегка шершавой, издающей звук, который на подсознательном уровне ассоциировался с раскрытием досье. Ее пальцы скользнули по верхнему листу, задерживаясь на секунду на фотографии – снимок с того самого вечера, где Дэниел Кроу стоял на сцене с бокалом виски в руке, полуосвещенный прожекторами, как герой какого-то декадентского спектакля.

– Вас направило издательство ко мне после вашего… выступления в Королевском литературном обществе.

Она произнесла это с едва уловимой паузой перед словом "выступления", будто рассматривала альтернативные варианты: "скандала", "провокации", "исповеди". Но выбрала нейтральное, формальное, почти бюрократическое.