Роджер Желязны – Врата. Коллекция рассказов. Том 1 (страница 7)
Я слабо улыбнулся и выпрямился, покраснев не только от напряжения. Я не ждал их
Неожиданно мне снова вспомнился Хэвлок Эллис в ипостаси, завоевавшей ему наибольшую популярность.
Маленькая рыжеволосая куколка, завернутая, точно в сари, в прозрачный лоскут марсианского неба, в изумлении подняла взгляд – как ребенок на какой-нибудь цветастый флаг на высоком шесте.
– Привет, – вот что я ей сказал (или какой-то эквивалент этого слова).
Она поклонилась, прежде чем ответить. Судя по всему, мой статус возрос.
– Я буду танцевать, – сказала красная рана на бледной, бледной камее – ее лице. Глаза цвета мечты и ее платья разлучились с моими.
Она проплыла в центр зала.
Замерев там, как фигура на этрусском фризе, она то ли медитировала, то ли созерцала узор на полу.
Быть может, в этой мозаике скрыт символический смысл? Я изучил ее. Если и так, он меня избегал; такой пол неплохо смотрелся бы в ванной или патио, но ничего сверх этого я в нем не замечал.
Другие две женщины были такими же забрызганными краской воробьихами средних лет, как М’Квайи. Одна устроилась на полу с трехструнным инструментом, смутно напоминающим сямисэн. У другой в руках были простая деревянная коробочка и две палочки.
М’Квайи отвергла свой стул и, не успел я это осознать, уже сидела на полу. Я последовал ее примеру.
Женщина с сямисэном все еще настраивала его, поэтому я наклонился к М’Квайи.
– Как зовут танцовщицу?
– Бракса, – ответила она, не глядя на меня, и подняла левую руку, что означало «да», и «приступайте», и «начнем».
Струнная штуковина запульсировала, как зубная боль, а из коробочки вырвалось тиканье, подобное голосам всех так и не изобретенных часов.
Бракса была статуей – руки закрывают лицо, локти подняты и широко расставлены.
Музыка стала метафорой огня.
Она не двигалась.
Шипение стало плеском. Темп замедлился. Теперь это была вода, величайшая драгоценность на свете, журчавшая прозрачно, а затем зелено над мшистыми камнями.
А она все не двигалась.
Глиссандо. Пауза.
Потом, так неявно, что сначала я этого почти не заметил, началась дрожь ветров. Мягко, нежно, вздыхая и умолкая, неуверенно. Пауза, всхлип, и повтор первой фразы, только громче.
Поломал я себе окончательно глаза чтением – или Бракса на самом деле дрожала, вся, с ног до головы?
Да.
Она начала микроскопическое раскачивание. На долю дюйма вправо, потом влево. Ее пальцы разошлись, подобно лепесткам цветка, и я увидел, что ее глаза закрыты.
Ее глаза открылись. Далекие, остекленевшие, они глядели сквозь меня и сквозь стены. Ее раскачивание стало более заметным, слилось с ритмом.
Циклон вращался вокруг этих глаз, своего неподвижного центра. Она запрокинула голову, но я знал, что между ее взглядом, пассивным, как у Будды, и неизменными небесами нет никакого потолка. Быть может, лишь две луны прерывали свой сон в этой стихийной Нирване необитаемой лазури.
Много лет назад, в Индии, я видел девадаси, что танцевали на улице, сплетая свою цветастую паутину, привлекая мужчин-насекомых. Но Бракса была чем-то большим: она была рамаджани, как те служительницы Рамы – аватары Вишну – которые подарили человеку танец: священные танцовщицы.
Тиканье сделалось монотонно-непрерывным; визг струн наводил меня на мысли о жалящих лучах солнца, чей жар крало дыхание ветра; синева была Сарасвати, и Марией, и девушкой по имени Лора. Я услышал, как где-то играет ситар, увидел, как эта статуя оживает, и вдохнул божественное откровение.
Я снова стал Рембо` с его гашишем, Бодлером с его лауданумом, По, Де Квинси, Уайльдом, Малларме и Алистером Кроули, я стал, на мимолетную секунду, своим отцом за его темной кафедрой, в еще более темном костюме, а псалмы и пыхтение органа трансмутировали в яркий ветер.
Она была раскрученным флюгером, пернатым распятьем, повисшим в воздухе, бельевой веревкой с единственным ярким одеянием, взметнувшимся параллельно земле. Ее плечо оголилось, и правая грудь колыхалась вверх и вниз, как луна в небесах, красный сосок на мгновение показывался над складкой и снова исчезал. Музыка была так же формальна, как спор Иова с Богом. Ее танец был ответом Бога.
Музыка замедлилась, унялась; ее встретили, ей оказали достойный отпор, ей ответили. Одеяние Браксы, как будто живое, поползло обратно, вернувшись к тем спокойным складкам, какие образовывало изначально.
Она опустилась ниже, еще ниже, на пол. Ее голова упала на поднятые колени. Она не шевелилась.
Тишина.
По боли в плечах я осознал, как напряженно сидел. Мои подмышки взмокли. По бокам стекали ручейки. Что положено делать теперь? Аплодировать?
Я покосился на М’Квайи. Она подняла правую руку.
Словно по телепатическому сигналу, девушка содрогнулась всем телом и поднялась. Музыкантши встали вместе с ней. И М’Квайи тоже.
Я поднялся на ноги – левую свело судорогой – и сказал: «Это было прекрасно», – как бы бестолково это ни прозвучало.
Мне ответили тремя разными Высокими Формами благодарности.
Взвихрились краски, и я снова остался наедине с М’Квайи.
– Это был сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара.
Я взглянул на нее сверху вниз.
– Прав был Локар или нет, но он измыслил превосходный ответ неорганике.
Она улыбнулась.
– Танцы вашего мира подобны этому?
– Некоторые похожи. Я вспоминал о них, глядя на Браксу… но точно такого же мне видеть не приходилось.
– Она хороша, – сказала М’Квайи. – Она знает все танцы.
Намек на то выражение лица, что встревожило меня раньше…
Он исчез в мгновение ока.
– А теперь я должна вернуться к исполнению своих обязанностей. – Она подошла к столу и закрыла книги. – М’нарра.
– До свидания. – Я надел ботинки.
– До свидания, Гэллинджер.
Я вышел из дверей, запрыгнул в джипстер и урычал сквозь вечер в ночь, и позади меня медленно хлопали крылья поднятой мною пустыни.
II
Я как раз закрыл дверь за Бетти после краткого урока грамматики, когда услышал в коридоре голоса. Вентиляционное отверстие в моей каюте было чуточку приоткрыто, так что я подошел к нему и начал подслушивать:
Сладенький дискант Мортона:
– Можете поверить? Он мне недавно «здрасте» сказал.
– Хм-м-м-ф, – взорвались слоновьи легкие Эмори. – Либо он с катушек съезжает, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты свалил.
– Должно быть, он меня не узнал. Думаю, с тех пор, как он начал играться с этим языком, он вообще не спит. У меня на прошлой неделе были ночные вахты, и я каждую ночь в три часа проходил мимо его двери – и всякий раз слышал этот диктофон. И в пять, когда я возвращался, он все еще занимался.
– Он и правда усердно работает, – неохотно признал Эмори. – Честно говоря, мне кажется, он принимает какую-то дурь, чтобы не засыпать. У него в последнее время этакий стеклянный взгляд. Впрочем, для поэта оно, может, и нормально.
Бетти явно остановилась рядом с ними, потому что в этот момент она вклинилась в разговор: