Роджер Желязны – Миг бытия так краток (страница 9)
На самом деле все обстояло далеко не так плохо, но я хотел немного встряхнуть его. По-моему, это удалось.
Извинившись и попрощавшись, я подобрал Хасана. Тот вырубился, и только у меня хватило сил унести его.
На улице никого, кроме нас, не было, а большая огненная ладья Агуэ Войо разрезала волны где-то сразу за восточным краем неба, забрызгивая его своими любимыми красками.
Идущий рядом со мной Дос Сантос сказал:
— Наверно, вы были правы. Возможно, нам не следовало увязываться с вами.
Я не потрудился ему ответить, но Эллен, шедшая впереди с Миштиго, остановилась, обернулась и заявила:
— Чепуха. Если бы вы не пошли, мы бы лишились драматического монолога винодела.
К тому моменту я поравнялся с ней, и обе ее руки метнулись вперед и обхватили мое горло. Рук она не сжала, но скорчила ужасную гримасу и изрекла:
— Э! Мм! Ик! Я одержима Анжелсу, и ты получишь свое, — а затем рассмеялась.
— Сейчас же отпусти, а то я брошу в тебя этого араба, — пригрозил я, сравнивая оранжево-шатеновый цвет ее волос с оранжево-розовым цветом неба позади нее и улыбаясь. — А он, между прочим, тяжелый.
И тогда, за секунду до того, как отпустить меня, она немного сжала горло — чуточку сильно для игривого поступка, а затем вернулась под руку Миштиго, и мы снова пошли.
Ну, женщины никогда не дают мне пощечин, потому что я всегда успеваю повернуться другой щекой, а они боятся грибка. Поэтому, полагаю, легкое придушивание — единственная альтернатива.
— Ужасающе, но интересно, — сказала Рыжий Парик. — Чувствовала себя странно. Словно что-то во мне плясало вместе с ними. Странное это было ощущение. Я, в общем-то, не люблю танцы — любого рода.
— Что у вас за акцент? — перебил я. — Я все пытаюсь определить его.
— Не знаю, — ответила она. — Я франко-ирландка. Жила на Гебридах, а также в Австралии и в Японии, пока мне не исполнилось девятнадцать…
Именно тут Хасан застонал и напряг мускулы, и я ощутил резкую боль в плече.
Я поставил его на порог какого-то дома и встряхнул. Из него выпали два метательных ножа, еще один стилет, очень изящный вакидзаси[10], большой охотничий нож с зазубренным лезвием, несколько гаррот и небольшой металлический футляр, содержащий разные порошки и пузырьки с жидкостями, которые я не стремился изучать особенно тщательно. Мне понравился вакидзаси, и я оставил его себе. Он был фирмы «Кори-кама», очень изящный.
На следующий день, можно сказать даже — вечер, я коварно залучил старину Фила, твердо решив использовать его в качестве цены за допуск в номер Дос Сантоса в отеле «Ройяль». Радпол все еще благоговейно чтит Фила как Тома Пейна Возвращения, хотя тот и начал клятвенно отказываться от этого примерно полвека назад, во времена, когда начал набираться мистицизма и респектабельности. Хотя «Зов Земли», безусловно, — самая лучшая вещь из всего написанного им, он также набросал и Тезисы Возвращения, послужившие детонатором той каши, которую я заваривал. Нынче он может отрекаться сколько угодно, но тогда он был смутьяном. И я уверен, он по-прежнему собирает раболепные взгляды и яркие эпитеты, которые продолжают приносить ему эти Тезисы до сих пор, и время от времени вынимает их, смахивает с них пыль и разглядывает не без удовольствия.
Кроме Фила я захватил с собой и предлог — мол, хочу посмотреть, как чувствует себя Хасан после прискорбного удара, полученного в хумфосе. На самом-то деле я хотел получить шанс переговорить с Хасаном и выяснить, сколько он согласен сообщить мне о своем последнем задании, если он вообще готов хоть что-нибудь сообщить.
Поэтому мы с Филом прогулялись туда. Идти от комплекса Управления до «Ройяля» было недалеко — примерно семь минут неспешным шагом.
— Ты уже написал элегию в мою честь? — спросил я.
— Все еще работаю над ней.
— Ты говоришь это в течение последних двадцати лет. Я бы желал, чтобы ты поторопился и мне удалось бы прочесть ее.
— Я мог бы показать тебе несколько очень неплохих элегий, посвященных Лорелу, Джорджу, есть даже одна в честь Дос Сантоса. В моей картотеке скопились всевозможные безымянные — имя вставляется потом, для менее выдающихся личностей. А вот с твоей карточкой есть затруднения.
— С чего бы это?
— Я должен непрерывно обновлять ее: ты продолжаешь бодро и весело шагать по жизни,
— Не одобряешь?
— У большинства людей хватает такта полвека совершать поступки, а потом останавливаться на достигнутом. Сочинить элегию в их честь не составляет труда. Таких у меня полные шкафы. Но элегия, посвященная тебе, боюсь, будет сочинением, завершенным в последнюю минуту и с диссонансной концовкой. Я не люблю так работать. Предпочитаю обдумывать материал на протяжении многих лет, тщательно оценивать жизнь личности, и без давления. Вы, люди, проживающие жизнь, словно героическую балладу, тревожите меня. Мне кажется, что вы пытаетесь заставить меня написать эпическую поэму, а я для этого уже слишком стар. У меня иногда трясется голова.
— По-моему, ты несправедлив, — сказал я. — Другие сподобились прочесть элегии в свою честь, а я бы довольствовался даже парой хороших лимериков.
— Ну, у меня такое ощущение, что окончания работы над твоей уже не слишком долго ждать, — заметил он. — Я постараюсь вовремя прислать тебе экземпляр.
— О? Из какого же источника проистекает это ощущение?
— Кто может определить источник вдохновения?
— Ответь мне сам.
— Оно пришло ко мне, когда я предавался медитации. Я сочинял элегию для веганца — чисто для тренировки, конечно, и вдруг подумал: скоро закончу элегию греку.
Помолчав, он продолжил:
— Попробуй представить себе такую концепцию: ты состоишь из двух человек, и каждый из них выше другого.
— Это можно сделать, если я встану перед зеркалом и буду переминаться с ноги на ногу. У меня же одна нога укороченная. Итак, я представил себе такую концепцию. Что теперь?
— Ничего. Ты подходишь к этому делу как-то не так.
— Это культурная традиция, от которой мне так и не удалось избавиться. Вроде узлов и коней — гордиевых и троянских. Сам знаешь, мы, греки, — народ коварный.
Он молчал на протяжении следующих десяти шагов.
— Так дуб или мочало?[11] — спросил я его.
— Извини?
— Это загадка калликанзара. Выбирай.
— Дуб?
— Ты ошибся.
— А если бы я сказал «мочало»?
— Но-но, дается только один шанс. Правильный ответ тот, который угоден калликанзару. Ты проиграл.
— В этом кроется какой-то произвол.
— Таковы уж калликанзары. Это, скорее, греческая, чем восточная, хитрость. И к тому же менее коварная, потому что калликанзар, в общем-то, желает, чтобы ты проиграл, а от ответа часто зависит твоя жизнь.
— Это почему же?
— Спроси следующего калликанзара, которого встретишь, если представится возможность. Духи они недобрые.
Мы вышли к нужной улице и свернули.
— Почему ты вдруг снова озабочен действиями Радпола? — поинтересовался он. — Ты же давно уже отошел от них.
— Отошел я в нужное время и озабочен лишь тем, не активизируется ли он вновь, как в былые дни. Хасан так высоко ценится потому, что он всегда добивается требуемого результата, и я хочу знать, что для нас припасено.
— Ты беспокоишься, как бы они не выяснили, кто ты?
— Нет. Это может причинить некоторые неудобства, но отнюдь не фатальные.
Перед нами, тем временем, вырос «Ройяль», мы вошли и направились прямо в номер. Когда мы шли по коридору с мягким, как подушка, полом, Фил, в котором проснулась наблюдательность, заметил:
— Я снова служу «зеленой волной»?
— Можно сказать и так.
— Ладно. Один к десяти, что ты ничего не выяснишь.
— Не буду ловить тебя на слове. Вероятно, ты прав.
Я постучал в дверь из темного дерева.
— Приветик, — поздоровался я, когда она открылась.
— Входите, входите.
И мы вошли.