Роджер Желязны – Миг бытия так краток (страница 5)
— Мм-гм, — промычал я.
— …и на меня произвело большее впечатление то, чего они не сообщили о вас, нежели то, что сообщили.
Я пожал плечами.
— В вашей карьере немало пробелов. Даже сейчас никто не знает по-настоящему, чем вы занимаетесь большую часть времени… И, кстати, когда вы родились?
— Не знаю. Это произошло в крошечной греческой деревушке, а в том году там ни у кого не нашлось календаря. Но мне говорили, будто на рождество.
— Согласно сведениям в вашем личном деле, вам семьдесят семь лет. А согласно Регистру Дем-Стата, вам либо сто одиннадцать, либо сто тридцать.
— Я приврал насчет возраста, чтобы устроиться на эту работу. Депрессия была тогда в самом разгаре.
— Поэтому я составил профиль Номикоса, а он получился довольно выдающийся, и дал команду искать физические аналоги в Дем-Стате, с точностью до тысячной процента совпадения во всех банках данных, включая и закрытые.
— Некоторые коллекционируют старинные монеты, а иные строят модели ракет.
— Я обнаружил, что вы могли бы быть тремя, или четырьмя, или даже пятью другими личностями — сплошь греками, и один из них поистине удивителен. Это, конечно, Константин Коронес — один из самых древних. Родился двести тридцать четыре года тому назад. На рождество. Голубой глаз, карий глаз. Хром на правую ногу. Такая же линия волос и те же измерения по Бертильону.
— И те же отпечатки пальцев? Тот же рисунок сетчатки?
— Во многие старые досье Регистра эти данные не включались. Может быть, в те времена работали небрежней? Не знаю. Скорее, более беззаботно относились к тому, что имеет отношение к сведениям о гражданском состоянии…
— Вам ведь известно, что в данное время на этой планете проживает свыше четырех миллионов людей. Смею думать, копнув на три-четыре столетия в прошлое, вы сможете найти двойников и даже тройников, да притом не так уж и мало. Ну и что из этого?
— Из этого то, что вы довольно интригующая личность, вот и все. Можно сказать, это делает вас почти духом этой планеты. И вы столь же любопытно изуродованы, как и она сама. Несомненно, я никогда не достигну вашего возраста, каким бы он ни был, и мне просто любопытно, каким изыскам может предаваться человек, если ему дать столько времени, особенно учитывая ваше положение заведующего историей и искусством Земли.
— Вот потому-то я и запросил именно о ваших услугах, — заключил он.
— А теперь, когда вы посмотрели на меня — изуродованного и все такое прочее, мне можно отправляться домой?
— Конрад! — ткнулась в меня трубка.
— Нет, мистер Номикос, есть также и практические соображения. Мир этот суров, а у вас высокий потенциал выживаемости. Я хочу, чтобы вы были со мной, потому что хочу выжить.
Я снова пожал плечами.
— Ну, значит, решено. Что теперь?
Он тихо рассмеялся.
— Похоже, я вам не нравлюсь.
— Что навело вас на подобную мысль? Одно лишь то, что вы оскорбили моего друга, задавали мне неуместные вопросы, навязали мне из прихоти служение вам…
— …Эксплуатировали ваших соотечественников, превратили ваш мир в бордель и продемонстрировали предельную провинциальность человечества по сравнению с неизмеримо более древней галактической культурой…
— Я говорю не «ваша раса — моя раса», а в сугубо личном плане. И, повторяю, вы оскорбили моего друга, задавали мне неуместные вопросы, навязали мне из прихоти служение вам.
— Целых три пункта! Разрешать этому человеку петь от имени человечества — оскорбление теней Гомера и Данте.
— На данный момент он самый лучший поэт, какой только у нас есть.
— В таком случае вам следовало бы обойтись без него вообще.
— Это еще не повод поступать таким образом.
— А я думаю повод, иначе не сказал бы этого. Во-вторых, я задавал те вопросы, какие считал нужными, и ваше право отвечать на них или не отвечать — как вы сочтете удобным, что вы и сделали. Наконец, никто вам ничего не навязывал. Вы — государственный служащий. Вам дали поручение. Спорьте с вашим Управлением, а не со мной. И, поразмыслив, сомневаюсь, что у вас хватает данных, чтобы столь вольно бросаться словом «прихоть», — закончил он.
Судя по выражению лица Лорела, его язва безмолвно комментировала происходящее.
— Тогда, если угодно, называйте свою грубость откровенностью или продуктом иной культуры и оправдывайте свое влияние софистикой, а запоздалые размышления — чем вам больше понравится. И не стесняйтесь, заваливайте меня всевозможными ложными суждениями, чтобы я мог, в свою очередь, судить о вас. Вы ведете себя, как Наместник Короля в Коронной Колонии, — решил я, выговаривая эти слова с большой буквы. — И мне это не нравится. Я прочел все ваши книги. Так же как и сочинения вашего деда — вроде «Элегии земной блудницы». И вам никогда не дотянуть до него. Он обладает чувством, которое называется сопереживанием. А вы — нет. Чем бы вы ни считали старину Фила, на мой взгляд, это вдвойне относится к вам.
Сказанное о дедуле, должно быть, задело за живое, потому что он вздрогнул, когда его поразило моим голубым глазом.
— Так что поцелуйте меня в локоть, — сказал я, или что-то вроде этого, по-вегански.
Сэндс не настолько владеет веганским, чтобы уловить смысл, но сразу же стал издавать примирительные звуки, оглядываясь, чтобы удостовериться, не слышат ли нас посторонние.
— Конрад, будь любезен найти свое профессиональное отношение и снова надеть его. Срин Штиго, почему бы нам не продолжить составление плана?
Миштиго улыбнулся своей сине-зеленой улыбкой.
— И свести к минимуму наши разногласия? — спросил он. — Ладно.
— Тогда давайте перенесем нашу беседу в библиотеку, где поспокойнее и можно воспользоваться картой-экраном.
— Прекрасно.
Когда мы поднялись, готовые уйти, я почувствовал, что получил небольшое подкрепление, так как там, наверху, находился Дос Сантос, а он ненавидит веганцев. А где Дос Сантос, там всегда и Диана — девушка в рыжем парике, а она ненавидит всех; и я знал, что там находились и Джордж Эммет с Эллен. Джордж же — настоящая холодная рыба при общении с посторонними (да и с друзьями тоже, если уж на то пошло). И, наверное, позже забредет Фил и обстреляет форт Самтер[4]. И, наконец, там находился Хасан — он много не говорит, просто сидит себе и курит свою траву, да смотрит мутными глазами; и если постоять рядом с ним и сделать пару глубоких вдохов, тебе будет плевать с высокого дерева, чего ты там брякнешь веганцам, да и любым другим тоже.
Я надеялся, что с памятью у Хасана не все в порядке или же он, хорошенько накурившись травы, витает в облаках. Надежда умерла, едва мы вошли в библиотеку.
Он сидел в кресле и потягивал лимонад. Ему было, наверно, лет восемьдесят — девяносто, а то и больше, но выглядел он лет на сорок, а действовать мог, по-прежнему, как тридцатилетний. Курс Спранга — Сэмсера нашел в нем крайне благодатный материал. Такое бывает не часто, фактически почти никогда. Некоторых людей он ввергает без всякой видимой причины в ускоренный анафилактический шок, и даже впрыскивание в сердце адреналина не вытягивает их обратно. Другие же, большинство других, застывают в своем возрасте на пять-шесть десятилетий, но некоторым изредка действительно удается помолодеть, пройдя курс, — примерно одному на сто тысяч.
Мне показалось поразительно странным, что в большом тире судьбы такой приз удалось выиграть этому.
Прошло свыше пятидесяти лет со времен Мадагаскарского Дела, на которое Хасана подписал Радпол для участия в их вендетте с тейлерцами. В Афинах он находился на жаловании у Самого́ (Покоящегося с Миром) Большого К., который и отправил его быстренько разделаться с Компанией Недвижимости Земного Правительства. Хасан это сделал. И хорошо. С помощью всего лишь одного крошечного ядерного устройства — силы, способной добиться быстрой модернизации и перестройки старого жилого фонда. Известный немногим как Хасан-убийца, он, по сути дела, является последним наемником на Земле.
И еще. Помимо Фила, который не всегда держал лишь меч без клинка и рукояти, Хасан принадлежал к тем Очень Немногим, кто мог помнить старого Карагиозиса.
Поэтому, задрав подбородок и выставив, как щит, пораженную грибком щеку, я постарался первым же взглядом затуманить ему мозги. Но то ли действовали древние и таинственные силы, в чем я сомневался; то ли он заторчал сильнее, чем я думал, что не исключалось; то ли он позабыл мое лицо, что было в принципе возможно, хотя и крайне маловероятно; то ли он упражнялся в применении профессиональной этики или низкой животной хитрости (он обладал и тем и другим в равной степени, но с упором на животную хитрость), — в любом случае, когда нас представляли друг другу, он не проявил никакой реакции.
— Мой телохранитель, Хасан, — произнес Дос Сантос, сверкнув улыбкой, подобной вспышке магния, когда я пожал руку, некогда, так сказать, потрясавшую мир.
Рука эта по-прежнему была очень сильной.
— Конрад Номикос, — Хасан прищурился, словно считывая это имя со свитка.
Всех остальных присутствующих я знал, поэтому поспешил к самому дальнему от Хасана креслу и держал свой бокал почти все время перед лицом, просто на всякий пожарный случай.
Поблизости находилась Диана Рыжий Парик. Она заговорила:
— Доброе утро, мистер Номикос.
Я поднял бокал в ответ.
— Добрый вечер, Диана.
Высокая, стройная, одетая почти во все белое, она стояла рядом с Дос Сантосом, похожая на свечу. Я знаю, что она носит парик, так как иной раз видел его сползающим на затылок, и он открывал часть любопытного и безобразного шрама, обычно скрываемого низкой линией волос. Иногда, когда я стоял на якоре, любуясь виднеющимися сквозь тучи обрывками созвездий, или когда раскапывал поврежденные статуи, я частенько гадал, откуда мог взяться этот шрам.