Роджер Желязны – Миг бытия так краток (страница 36)

Мы висели, распятые на колоннах, а ночь была холодная. Ждали мы долго, настолько долго, что потеряли счет времени. Наши мышцы затекли и здорово болели. Мы были с ног до головы покрыты засохшей кровью от бесчисленных мелких ран, и тела наши представляли собой один сплошной синяк. От усталости и отсутствия сна мы сделались как пьяные. А веревки глубоко врезались в нашу плоть.

— Как ты думаешь, они сумеют добраться до твоей деревни?

— Мы обеспечили им хорошую фору. Думаю, у них есть достаточно приличный шанс.

— С тобой всегда было трудно работать, Караги.

— Знаю. Я сам это заметил.

— …Например, тем летом, когда мы гнили в подземельях Корсики.

— Точно.

— Или когда мы прорывались к Чикагскому Вокзалу, после того как потеряли в Огайо все свое снаряжение.

— Да, то был неудачный год.

— Но ты всегда найдешь неприятности, Караги. «Рожденный завязывать узлы на хвосте тигра» — вот как говорит поговорка о таких людях, как ты, — сказал он. — Трудно находиться рядом с тобой. Я же всегда любил покой и тишину. Книга стихов и трубка — что может быть лучше?…

— Ш-ш! Я что-то слышу!

Донесся цокот копыт. Сатир появился в косом конусе света от упавшего фонаря. Двигался он нервозно, поглядывая то на меня, то на Хасана, в волнении крутя головой во все стороны.

— Помоги нам, рогатик, — ласково обратился я к нему по-гречески.

Он осторожно приблизился. Увидев кровь и растерзанные тела куретов, он повернулся и отпрянул, готовый бежать.

— Вернись! Ты мне нужен! Это же я, игравший на свирели.

Он остановился и неуверенно повернулся, ноздри его дрожали, раздуваясь и опадая, а заостренные уши подергивались.

Он вернулся, и его почти человеческое лицо выражало боль, когда он был вынужден пройти через залитые кровью камни.

— Кинжал. У моих ног, — показал глазами я. — Возьми его.

Сатиру явно была ненавистна мысль прикасаться к чему-либо сделанному человеком, особенно к оружию. Я просвистел последние такты своей мелодии: уже поздно, уже поздно, уже поздно, уже слишком поздно… Глаза его увлажнились, и он вытер их тыльной стороной мохнатого запястья.

— Возьми кинжал и разрежь веревку. Возьми его… Нет, не так, порежешься. Осторожно… За другой конец… Верно.

Он взял его как надо и посмотрел на меня. Я выразительно пошевелил правой кистью.

— Веревки. Перережь их.

На это у него ушло двадцать минут, и у меня вся кисть оказалась в порезах, так как мне постоянно приходилось ею двигать, чтобы помешать ему перерезать заодно с веревкой и вены. Но сатир освободил мне руку и выжидающе посмотрел на меня.

— А теперь дай мне нож, об остальном позабочусь я сам.

Он вложил кинжал в мою вытянутую руку.

Я взял оружие и через несколько секунд был свободен. А затем освободил и Хасана.

Когда я снова обернулся, сатир пропал, и лишь где-то вдали замирал бешеный цокот копыт.

— Дьявол простил меня, — сказал Хасан.

Мы поспешили как можно быстрей убраться подальше от Горячего Места, обойдя стороной деревню куретов, и продолжали идти на север, пока не вышли на тропу, в которой я узнал дорогу на Волос.

Я не мог сказать наверняка, Бортан ли нашел сатира и каким-то образом направил его к нам или это создание само заметило нас и вспомнило меня. Поскольку, однако, Бортан не вернулся, я чувствовал, что верно, скорей, последнее.

Ближайшим дружественным городком, где можно было получить помощь, был Волос — километрах в двадцати пяти на восток. Если Бортан отправится туда, где его знают многие мои родственники, то, прежде чем он вернется, пройдет еще немало времени. Отправка его за помощью была с моей стороны последним средством, я бы сказал, жестом отчаяния. А если он попробует искать помощи не в Волосе, а в каком-то совсем ином месте, то я понятия не имею, когда он может возвратиться. Все равно он найдет меня по следу и снова догонит.

Мы шли дальше, стараясь оставить позади как можно больший отрезок пути.

Одолев километров десять, мы уже падали с ног. Понимая, что нам не удастся уйти намного дальше без отдыха, мы постоянно высматривали подходящее безопасное место для сна.

Наконец я узнал крутую каменистую гору, где пас в детстве овец. Небольшая пастушья пещера вверх по склону оказалась сухой и не занятой. Прикрывавший ее деревянный щит обвалился и сгнил, но пещерой все еще пользовались.

Мы натаскали чистой травы для постелей, завалили ветками дверь и вытянулись без сил. Миг спустя Хасан уже храпел. Мои мысли повращались секунду, прежде чем убаюкаться, и в ту секунду я понял, что из всех удовольствий — глотка холодной воды, когда жаждешь; спиртного, когда алчешь; секса; сигареты после многих дней без крошки табака — ни одно не может сравниться со сном.

Сон — это самое лучшее…

Я мог бы сказать, что если бы наша группа выбрала длинный путь от Ламии до Волоса — дорогу вдоль побережья, то все могло бы пойти совершенно по-другому и Фил мог бы жить и сегодня… Но я не могу реально судить о том, что произошло бы в этом случае. Даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу с уверенностью сказать, как и что я изменил бы, если бы удалось проделать все вновь. Силы окончательного распада уже шагали гусиным шагом среди руин, подняв оружие…

Мы добрались до Волоса на следующий день и последовали дальше, перевалив гору Пелион, до Портарии. По другую сторону глубокого ущелья лежала Макриница.

Мы перебрались через ущелье и нашли остальных.

Фил довел их до Макриницы, попросил бутылку вина и экземпляр «Освобожденного Прометея» и просидел с ними до глубокого вечера.

Утром Диана нашла его уже остывшим, но с улыбкой на устах.

Я воздвиг погребальный костер среди кедров неподалеку от руин Епископи, потому что он не хотел быть преданным земле. Я умастил его ладаном, ароматическими травами, и костер получился вдвое выше человеческого роста. Ночью он возгорится, и я скажу последнее «прощай» еще одному другу. Оглядываясь назад, я вижу, что вся моя жизнь состояла, главным образом, из приходов и уходов близких людей. Я говорю: «Здравствуй». Я говорю: «Прощай». И лишь Земля пребывает вовеки…

Черт.

Поэтому я отправился днем со всей группой в Пагасы, порт древнего Иолка, расположенный на мысу напротив Волоса. Мы стояли в тени олив на холме, откуда открывался великолепный вид на море и скалистые склоны побережья.

— Именно отсюда аргонавты отплыли на поиски золотого руна, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— А кто был среди них? — спросила Эллен. — Я читала про это в школе, но забыла.

— Участвовали в этом предприятии и Геракл, и Тесей, и певец Орфей, и Асклепий, и сыновья северного ветра Борея.

Капитаном их был Ясон, ученик кентавра Хирона, пещера которого, между прочим, находится неподалеку от вершины; горы Пелион, вон там.

— В самом деле?

— Как-нибудь я вам покажу ее.

— Спасибо.

— Неподалеку отсюда также произошла битва богов с титанами, — добавила Диана, подходя ко мне с другой стороны. — Разве титаны не сорвали с места гору Пелион и не взгромоздили ее на Оссу, пытаясь добраться до Олимпа?

— Так гласит предание. Но боги, в своей, доброте, восстановили пейзаж в первозданном виде после кровавой битвы.

— Смотрите, парус, — указал полуочищенным апельсином Хасан.

Я посмотрел и действительно на горизонте увидел крошечное пятнышко.

— Да, это место по-прежнему служит портом.

— Быть может, это корабль с героями на борту, — предположила Эллен. — Возвращается с новым руном. А что, собственно, они будут делать с этим руном?

— Важно не само руно, — пояснила Рыжий Парик, — а процесс его добывания. Это прекрасно знал каждый хороший сказитель. А из руна женщины всегда могут сшить потрясающие наряды. Они, бывало, с удовольствием подбирали остатки после разных экспедиций.

— К вашим волосам оно бы не пошло, дорогая.

— К вашим тоже, детка.

— Их можно изменить. Конечно, не так легко, как ваши…

— А напротив, — вмешался я громким голосом, — находятся руины византийского собора — Епископи, которую я наметил к реставрации. Правда, ее очередь подойдет только через два года. Предания гласят, что на этом месте проходил свадебный пир Пелея, тоже одного из аргонавтов, и морской нимфы Фетиды. Наверное, вы слышали рассказ об этом пире? На него пригласили всех, кроме богини раздора, а та все равно явилась да еще и подкинула золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Царевич Парис, как полагается, присудил его Афродите, и участь Трои была решена. Когда Париса видели в последний раз, он был не слишком счастлив. Ах, эти решения! Как я часто говорил, эта страна кишмя кишит мифами.

— Сколько мы здесь еще пробудем? — поинтересовалась Эллен.

— Я бы хотел провести в Макринице еще пару дней, — ответил я. — А потом мы отправимся дальше на север. Скажем, еще примерно с неделю в Греции, а потом переправимся в Рим.

— Нет, — вмешался Миштиго, сидевший возле нас на камне и разговаривавший со своей машинкой, отрешенно глядя на воды Эгейского моря. — Нет, экскурсия закончена. Это последняя остановка.