Роджер Желязны – Мастер снов (страница 20)

— Я пытаюсь что-то вспомнить, — сказала она.

— «Мимо невзрачной зеленой ржи, — сказал он, — колышущейся на ветру».

— Подождите минутку, — сказала она, — я вспоминаю, но медленно. Подарите мне желание, которое я ни разу не высказала вслух.

— Взобраться на горы, — сказал он, — рискуя задохнуться.

Так они и сделали.

— Лишь скалы и холодный ветер там, высоко в горах. Куда мы идем?

— Наверх. На самую вершину.

Они взобрались туда в безвременный миг и остановились на вершине горы. Им казалось, что они поднимались много часов.

— Расстояние, перспектива, — сказал он. — Мы прошли через все то, что вы видите перед собой.

— На подобную гору я однажды уже взбиралась, не видя ее.

Он кивнул. Ее внимание снова привлек океан под голубым небом.

Через некоторое время они стали спускаться с другой стороны горы. Снова Время вокруг них исказилось, и вот они уже у подножия горы и идут вперед.

— …беззаботный червячок, пробирающийся по травинке и пробивающийся сквозь листья куста.

— Вспомнила! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Теперь я знаю!

— Так где мы? — спросил Рендер.

Она сорвала травинку и сжевала ее.

— Где? Ну, конечно, «там, где перепел свистит в роще и пшеничном поле».

Перепел засвистел и пересек им дорогу, а за ним строго по линии шествовал его выводок.

Они шли по темнеющей тропе между лесом и пшеничным полем.

— Так всего много, — сказала она, — вроде каталога ощущений. Дайте мне еще строчку.

— …где летучая мышь кружит накануне Седьмого месяца, — сказал Рендер и поднял руку.

Эйлин быстро опустила голову, чтобы мышь не налетела на нее, и темная фигура исчезла в лесу.

— Где большой золотой жук падает сквозь тьму… — сказала она, и жук, похожий на метеорит в двадцать четыре карата, упал к ее ногам. Он лежал секунду, как окрашенный солнцем скарабей, а затем пополз по траве у края тропы.

— Вы вспомнили теперь, — сказал он.

— Да.

Канун Седьмого месяца был холодным, на небе появились бледные звезды. Полумесяц наклонился над краем мира, и его пересекла еще одна летучая мышь. Где-то в траве застрекотал сверчок.

— Мы пойдем дальше, — сказала она.

— Далеко?

— Туда, где ручей вымывает корни старого дерева и несет на луг, — ответила она.

— Ладно, — сказал он и наклонился к гигантскому дереву, мимо которого они шли. Между его корнями пробивался родник, питающий ручей, вдоль которого они недавно шли. Он звенел, как эхо далеких колокольчиков. Он вился между деревьев, зарывался в землю, кружился и прорезал себе путь к океану.

Она пошла по воде. Вода изгибалась и пенилась вокруг ее ног, обрызгивала дождем, и капли скатывались по спине, по груди, по рукам и ногам.

— Идите сюда, магия ручья прекрасна, — сказала Эйлин.

Но Рендер покачал головой и ждал. Она вышла, встряхнулась — и тут же высохла.

— Лед и радуга, — заметила она.

— Да, но я забыл, что там следующее.

— Я тоже, но помню чуть дальше: Пересмешник булькает нежно, хихикает, взвизгивает, плачет.

И Рендер сморщился, услышав описанные звуки.

— Это не мой пересмешник, — сказал он.

Она засмеялась.

— Какая разница? Во всяком случае, он появился вовремя.

Рендер покачал головой и отвернулся. Она снова встала рядом с ним.

— Простите. Я буду более осторожной.

— Прекрасно. — Он пошел дальше. — Я забыл следующую часть.

— Я тоже.

Они оставили поток далеко за собой и шли по пригибающейся траве, по ровной безграничной равнине, и все, кроме краешка солнечной короны, исчезло с горизонта.

— Где при заходе солнца тени тянутся вдаль по бесконечной одинокой прерии… Я вспомнил: это место, где стада бизонов медленно бредут, простираясь на многие мили…

Темная масса слева постепенно обрела форму. Выделился громадный бизон американских прерий. Не на родео, не на выставке рогатого скота, не на обратной стороне никелевой монетки, а здесь, перед ними, стояли эти животные, опустив рогатые головы, покачивая мощными спинами — знак Таро, неудержимое плодородие весны, исчезающее в сумерках в былое, в прошлое — вероятно, туда, где мелькают колибри.

Рендер и Эйлин шли по великой равнине, луна плыла над ними. Наконец они дошли до противоположного конца страны, где большие озера, другие ручьи, мосты и другой океан. Они прошли через опустевшие фермы, сады и двинулись вдоль воды.

— Где шея долгожителя-лебедя изгибается и поворачивается, — сказала она, глядя на своего первого лебедя, плывущего по озеру в лунном свете.

— Где, издавая хохот, чайка носится над берегом, — ответил он, — и смех ее почти человеческий.

И в ночи раздался смех, но он не был ни смехом чайки, ни смехом человека, потому что Рендер никогда не слышал, как хохочет чайка. Журчащие звуки он сотворил из сырого ощущения холодного вечера.

Он велел вечеру снова стать теплым. Затем осветил тьму, заставил ее звенеть серебром. Смех начал замирать и исчез совсем. Сотворенная чайка унеслась в океан.

— Ну, — объявил он, — на этот раз почти все.

— Но ведь осталось еще так много, — возразила она. — Вы держите в голове меню обедов, как же вы не помните еще кое-чего об этом? Я помню что-то насчет куропаток, укладывающихся на ночлег кольцом, головами наружу, и о цапле в желтой короне, питающейся крабами на краю болота, и о кузнечиках на орешнике, и…

— Мы и так увидели много, даже слишком, — сказал Рендер.

Они прошли через рощу лимонных и апельсиновых деревьев, по местам, где кормится цапля, мимо орехового дерева, где поют кузнечики, там, где куропатки спят кольцом, головами наружу.

— В следующий раз вы покажете мне всех животных?

— Да.

Она свернула по узкой тропке к фермерскому дому, открыла дверь и вошла. Рендер, улыбаясь, шел за ней.

Чернота.

Полная чернота, мрак абсолютной пустоты. Внутри дома не было ничего.

— В чем дело? — спросила она.

— Далее экскурсия не планировалась, — ответил Рендер. — Я хотел опустить занавес, а вы вмешались, решили, что представление должно продолжаться. На этот раз я воздерживаюсь от какой-либо поддержки.

— Я не всегда могу контролировать это, — сказала она. — Простите. Давайте закончим. Я готова сдержать себя.

— Нет, пойдем дальше. Свет!