Роджер Желязны – Колесо Фортуны (страница 40)

Начну сначала: я всегда был игроком. Моя первая книга увидела свет благодаря пари, которое я заключил сам с собой. Я поклялся, что если не добьюсь определенной славы в течение двух месяцев, то брошу писать и приобрету полезную профессию, вроде оптика или сантехника.

И вот с тех пор я писал по одному короткому рассказу каждый день в течение двух месяцев, нон-стоп.

Каковы были мои шансы?

Слава за два месяца или бросить это дело.

Миллион к одному, верно?

Я посылал свою ежедневную продукцию одному и тому же редактору журнала. Не спрашивайте меня, почему. В то время это казалось разумным. Он был лучшим редактором лучшего литературного еженедельника на огромном американском журнальном рынке. И вот я написал ему письмо, только одно, где говорилось: «Посылаю Вам по одному короткому рассказу в день в надежде на то, что вы найдете их приемлемыми для вашего журнала».

Каким-то образом эта забавная угроза в сочетании с очевидным талантом, проявившимся в этих ранних рассказах, очаровали издателя, который не только опубликовал полдюжины из них, но и напечатал некоторые в наиболее престижной антологии коротких рассказов.

После этого я писал по сборнику рассказов ежегодно в течение десяти лет, и все они расходились солидными тиражами, сделав меня одним из наиболее известных авторов коротких рассказов в мире.

В следующий раз я поспорил сам с собой, что напишу сценарий на заказ для киномагната Луиса Б. Майера, который был самым удачливым продюсером масштабных голливудских лент. Я поспорил, что добьюсь этого меньше чем за две недели.

Я появился в MGM в понедельник с «Короной» в руке и еще до исхода дня положил перед Л. Б. свой рассказ, а он, в свою очередь, положил передо мной шестизначный аванс. Затем я сел и написал душещипательную небылицу о днях жизни посыльного из «Вестерн Юнион». Это была безотказная история со счастливым концом, одной-двумя песнями, которые потом можно было насвистывать, и Л. Б., читая ее, закурил большую гаванскую сигару. Но не успела сигара догореть до середины, как жирный коротышка уже вовсю рыдал.

После этого я стал уже не просто контрактным сценаристом MGM, а самым популярным сценаристом самого популярного фильма, на котором я заработал в общей сложности свыше 250 тысяч долларов. Затем я переработал сценарий в роман, который стал книгой месяца и национальным бестселлером, в результате чего я стал богаче еще на четверть миллиона долларов.

В третий раз я поспорил с собой, что утрою деньги, заработанные в Голливуде, и сделаю это в рекордный срок. Итак, я дал себе на это десять дней и махнул на бега, где встретил одного из тех загадочных незнакомцев, которые тыкают пальцем в исчерканную карандашом программку и говорят: «Если тебе нужен мой совет, ставь монеты на Дикси Гёрл».

— Дикси Гёрл, — повторил я. — А ты уверен?

Он просверлил меня одним глазом.

— Как в собственной заднице, — отрезал он.

Так или иначе, но этот навязчивый человек-тень с пиратским взглядом показался мне тогда оракулом момента, я принял его слова за благую весть и поставил три четверти миллиона долларов на Дикси Гёрл.

Затем уселся и стал бестрепетно ожидать окончания заезда.

На дальнем повороте Дикси Гёрл начала опережать остальных лошадей; она их буквально пожирала. Она вырвалась вперед по меньшей мере на шесть корпусов. Я был уверен, что вскоре над моей головой раздастся хор ангелов, поющий «Аллилуйя». Поскольку в тот момент я не сомневался в том, что являюсь чемпионом мира среди писателей-игроков.

И тут…

Какая-то шестеренка в великой пустоте соскочила с оси.

Дикси Гёрл, самая победоносная из когда-либо живших лошадей, споткнулась и упала, сломав правую переднюю ногу.

Таков был конец бедной невезучей лошадки, а также конец удачливейшего писателя-игрока, который был более чем разорен.

В самом деле, я вернулся туда, откуда начал, — только хуже. Удача отвернулась от меня. Вскоре я обнаружил, что не могу больше писать, и хотя Л. Б. продолжал верить в меня и даже предложил мне крошечный кабинетик и зарплату швейцара, но из этого ничего не вышло. Несчастная лошадь, Дикси Гёрл, сразила меня наповал. Вместе с ее ногой разбились и моя удача, самооценка и писательский талант.

Следующие десять лет я жил в замызганных отелях. Я вел самую беспорядочную жизнь, какую мог себе позволить. Я много путешествовал. Играл при малейшей возможности, поскольку был предан игре, и игра, как это ни грустно, была предана мне. Однако мои проигрыши были невелики. Они были столь же жалкими, как и результаты моего писательского труда, которые, можно сказать, и вовсе сводились к нулю.

И тут пришла Мышь.

И тут пришла Пьеса.

И тут пришли два акта без двух страниц — самая лучшая из написанных мною вещей.

И ушла Мышь.

Итак, я стоял и смотрел устало на розоватый рассвет, дивясь, что ждет меня в ближайшем будущем, и тут…

Вошел Тигр.

Он мягко подошел ко мне, зловеще посмотрел мне в глаза и прошептал: «Лун».

Тигр был оранжевый с черным, причем последний цвет лежал в виде безупречных и удивительно гармоничных полос. И одним этим словом «лун» Тигр развеял отчаяние момента.

— Что это значит… «лун»?

Тигр ответил: «Алун».

— Что-то не понял. Ты разве не говоришь по-английски, как Мышь?

Тигр сказал: «Прртт».

Его огромные тигриные глаза отливали рассветным золотом.

— Прртт, — повторил он.

— Что это значит?

— Сола, — ответил он.

И тут я начал догадываться. Почему Тигр должен говорить по-английски — почему не на немецком, французском, русском? На любом другом языке? С другой стороны, я не знаю ни одного из этих других языков. Тогда до меня дошло, что Тигр говорит по-тигриному.

— Ты друг Мыши? — спросил я.

Тигр сказал «Ппптт», что звучало почти как «Прртт», но чуть иначе. По-моему, это означало «нет»; во всяком случае, у меня нет причин в этом сомневаться.

В течение некоторого времени мы с Тигром смотрели друг на друга. Затем, медленно моргнув, он отвернулся, возможно, разглядывая рисунок на обоях, а возможно, ничего на разглядывая, потому что тигры обожают смотреть ни на что, а потом притворяться, будто ничто — это что-то.

Внезапно с каким-то озарением я понял, что с явлением Мыши я обрел надежду. Однако явление Тигра принесло мне нечто гораздо более значительное, нежели надежда. Ибо я теперь обладал верой.

Да, с явлением Тигра я обрел веру.

Я сел за маленький столик в комнате № 125 на пятом этаже отеля «Грейт Нозерн» в великом городе Нью-Йорке и с замиранием сердца положил пальцы на клавиши. Затем, начав грохотать, я увидел, что Тигр улегся и замурлыкал.

Я перестал грохотать.

Тигр перестал мурлыкать.

Я нажал на клавишу, напечатав букву «Т».

Тигр издал незавершенный мурлыкающий звук, оборвавшийся на середине.

Теперь я точно знал, кто такой Тигр, и продолжил свой грохот, чтобы превратить хаос в гармонию, принести свет в тьму, сделать расплывчатое точным, восславить абсурд и благословить чудаков.

И чем больше я молотил по клавишам, тем громче мурлыкал Тигр, и это звучало так, будто я печатал в гараже рядом с дизелем, работающим на холостых оборотах. Зная, что являюсь жалким, слабым, разоренным дураком, а также великим, гневным и замечательным писакой, я бил по клавишам машинки и заставлял маленькую «Корону» хорошенько плясать в утреннем свете. И чем громче стучали клавиши, тем громче мурлыкал Тигр.

А теперь вы знаете, почему Сейдж в конце моей пьесы «Путь мира», получившей Пулитцеровскую премию, закрывая третий акт, говорит: «Тигр, в чьем имени звучит любовь».

Карен Хабер

ПАРТИЯ С ГЕНЕРАЛОМ

Хриплый крик петуха разбудил Марию Веру перед рассветом. Она села в кресле и поняла, что ее муж Карлос так и не вернулся домой.

Петух продолжал протестовать против окончания ночи пронзительным, почти человеческим, сварливым голосом. Откуда-то со стороны пыльной, разбитой глинистой дороги откликнулся другой петух. Вскоре привычный птичий хор Вилларики заголосил во всю утреннюю силу, призывая каждого проснуться ни свет ни заря, выпрыгнуть из кровати и поспешить к мешку с зерном.

Спина Марии затекла за ночь, проведенную в жестком деревянном кресле возле печки, глаза резало, словно их запорошило песком. Она встала, умылась, расчесала длинные черные волосы, заплела их в косы и надела бабушкин серебряный крестик, предварительно поцеловав его.

В городке, давно забытом Богом, только Мария носила крестик. Соседи злословили у нее за спиной и открыто смеялись над ее нелепой, патетической и бессмысленной верой. Но Мария была упрямо привержена своей религии, подобно тому, как маленький ребенок не дает выбросить сломанную, безголовую, но все еще любимую куклу.

Зевая, она прошла на кухню, чтобы выпить стакан молока. Затем она села за стол и поела холодных корней маниоки, которые сварила накануне вечером.

— Доброе утро, Мария. — Хоакин, рассыльный из табачно-винной лавки, принадлежавшей ее мужу, стоял, прислонившись к дверному косяку, и голодным взглядом провожал мясистые кусочки маниоки, исчезавшие во рту Марии.

Она торопливо проглотила.

— Чего тебе, мальчик? Карлоса нет. Он так и не пришел домой.

Черные глаза Хоакина округлились от ужаса.

— Я видел его с людьми Генерала. Вчера вечером.