Роднина Ирина – Слеза чемпионки (страница 2)
Я не знала, как люди воспримут мое катание, потому что не видела его со стороны. И слава богу, потому что если бы мне его сразу показали, я бы еще подумала, надо мне вылезать на лед или не надо. Но если бы я поняла, что мне на льду совсем никак, я бы сказала: ребята, в мои шестьдесят на фига, как говорится, козе баян. Я столько лет воевала в спорте, чтобы пятью минутами все перечеркнуть, чтобы надо мной молодежь хихикала? Но так как мне на льду оказалось достаточно комфортно, я решилась.
Конечно, это была авантюра, абсолютнейшая аван-тюра. У нас даже не было репетиций с этим хороводиком, который вокруг катался. Я всегда «страдала» от задумок своей подруги Оксаны Пушкиной, которая не по правилам жить не может. Она должна все время во что-то вписываться. У меня этого вообще в природе нет. Но тут я сломалась. Остальное вы или сами видели, или вам рассказали – мы прокатали юбилейную «Калинку». Мутко, министр спорта, после проката мне сказал: «Может, вы вернетесь и выступите в Ванкувере?» Но что же я буду хлеб отбирать у людей?
А еще мне сказали, что теперь в Книгу рекордов Гиннесса надо заносить мое достижение. Я возразила, что туда уже вписаны другие герои – двукратные олимпийские чемпионы Белоусова с Протопоповым. Я стала известной в спорте личностью и вообще, можно сказать, личностью, после того как именно над ними одержала победу. Сама же я ушла из спорта, ни разу не уступив никому своего чемпионского звания. Но чтобы рассказать об этом, надо вернуться назад – страшно сказать – более чем на полвека.
Мама, папа, Валя и я
Мой папа, Константин Николаевич Роднин, родом из Вологды. Точнее, из деревни Янино, расположенной прямо под Вологдой. Теперь она уже поглощена городом. Меня туда очень маленькой возили к бабушке. Там до сих пор живет папина сестра тетя Надя. Они все – и бабушка, и двое ее детей – удивительно похожи друг на друга. Папа рано остался сиротой: мой дедушка служил на железной дороге и на работе погиб. Бабушка Варвара детей поднимала одна.
Конечно, больше всего нами – Валей и мной – занималась мама. Причем в первую очередь Валей, потому что она старшая. Я помню две поездки, когда была совсем маленькой – сперва к одной, потом к другой бабушке. К бабушке Варваре в Вологду меня привезли ненадолго, и что мне там больше всего запомнилось – это коклюшки. На них мне бабушка показывала, как плетут знаменитые кружевные воротнички. Коклюшки – небольшой валик, где к каждой палочке привязывается нитка. И потом с их помощью плетется рисунок. Я очень хорошо бабушкино рукоделие запомнила, тем более что потом у нас, девчонок, чуть ли не самым большим украшением на наряде считались вологодские кружевные воротнички, которые бабушка сплела и моей сестре, и мне, и маме… Мы подрастали, и с одного платья эти воротнички переносили на другое. Кстати сказать, самое первое мое «фигурное» платье – не то, конечно, в котором я впервые выступала на соревнованиях, а то, в котором с Улановым на чемпионате каталась, – и было украшено бабушкиными вологодскими кружевами.
Ни вышивки, ни блесток – ничего на нем не было, просто на бирюзовое платье, которое покрасили в мастерских Большого театра, мама нашила бабушкин воротничок, и мой костюм выглядел вполне достойно.
С папиной мамой я как-то сразу сошлась характером. Папина мама была очень худая, очень строгая, но при этом я ее очень любила. Потом она много раз приезжала к нам в Москву. Так как из всей родни и многочисленных друзей только мы жили в Москве, то столица для них начиналась с нашего дома. Я за все детство не помню, чтобы у нас никто не жил. Все время гости из провинции останавливались в нашем доме. Гостиниц тогда почти не было, поэтому если приезжали в другой город, то останавливались у родственников, знакомых, а нередко у знакомых знакомых. И все время у нас на полу кто-то спал, а кто-то еще и на раскладушке размещался.
У бабушки я гостила одна. Папа меня привез в Вологду, оставил на какое-то время, потом забрал обратно. Наверное, у меня остались от этой поездки четкие воспоминания потому, что в те времена мы совсем не путешествовали и каждая такая поездка откладывалась в памяти надолго. Но с другой стороны, уже так много лет прошло, что всякие подробности стерлись. Помню огород в деревне, как мы в нем копались, и мне сейчас кажется, что довольно неплохо там время проводили.
Но сначала я попала на Украину, в Старый Оскол – к маминой маме… Мы их так и звали: мамина бабушка, папина бабушка, а по именам почти никогда. Однажды мы к ней приехали, – думаю, что это был год 1954—1955-й. Мне пять или шесть лет. Долго тряслись в поезде. Это были, естественно, плацкартные вагоны. Народу в них – до дури. Когда сошли с поезда, то не увидели никакого перрона, все совсем не так, как в Москве, даже не было вокзала. Аккуратно так сошли на землю. Нас повезли к бабушке в село. Мы добирались на телеге. Наконец доехали. Естественно, меня стали кормить, так как я весь день ничего не ела. (Я всегда плохо ела и только взрослой спортсменкой узнала, что такое аппетит.) Наверное, у мамы осталась какая-то еда, которую берут с собой в поезд – разные бутерброды, жареная картошка в банке. Когда мама стала разворачивать еду, дети маминой старшей сестры буквально замерли, затаив дыхание. Сколько лет прошло – пятьдесят, если не больше, но это навсегда врезалось в память: их взгляды, то, как они смотрели на белый хлеб – они же его никогда не видели.
Всю войну бабушка и тетя прожили на Украине. Бабушкино село рядом со Старым Осколом, и война прошла через него и туда, и обратно. Несмотря на то что Украину называли житницей страны, дети спустя десять лет после окончания войны видели только серый хлеб, вкуса белого они не знали. А я канючила, не хотела есть, все от себя отодвигала. Они сначала с интересом на меня смотрели, потом им дали бутерброды, и через секунду они всё смели без остатка.
Я у бабушки впервые увидела козу. Почему-то она меня все время хотела боднуть. Я дико возмущалась.
Потом, я совершенно не понимала, почему каждый вечер бабушка стоит на коленях и чего это она все время лбом о пол бьется. Я там впервые увидела иконы… У нас в доме икон никогда не было, в то время, мне кажется, никто, кроме пожилых людей, в церковь и не ходил… Тем более мои родители – коммунисты.
Самым ужасным для меня было то, что я увидела, как бабушка смешивает коровий навоз, глину, солому и всем этим обмазывает… даже не хату, а пол, потому что она действительно жила в самой примитивной мазанке. Я не могла войти в дом весь день, потому что мне казалось, что я вот-вот в какую-то пакость вляпаюсь. Еще новое ощущение: меня положили на бабушкину кровать, где горой подушки, перины, – я с этого острова очень боялась сползти.
Я впервые не только живую козу увидела, но и кур, вообще все то, что называется деревенской жизнью. С мальчишками бегала воровать арбузы. Они всегда нас с сестрой брали с собой. Потом я узнала почему. Так как мы городские девчонки, да еще из Москвы, то сторож в нас солью не мог выстрелить. Мы были вроде щита для всей шайки. Масса необычных впечатлений, даже слишком много для городского ребенка.
В Вологду я приезжала, будучи уже постарше. Вологда – север, там нет такого колорита, как на юге. Даже если у кого и был огород, то там, наверное, только капуста и картошка росли. А на Украине, что в поле, что в лесу, чего только не произрастало – на мой тогдашний взгляд, даже нечто экзотическое. На Украине я в первый раз увидела маленькие арбузы: в Москве продавали только большие, а тут прямо как яблоко. Друзья воровали большие арбузы, а я собирала маленькие. Может, мне их легче было нести, не знаю. С тех пор у меня к маленьким арбузам осталась какая-то необъяснимая любовь.
Много в детстве случилось всяких событий, но эти две поездки, пожалуй, произвели на меня самое сильное впечатление.
Мама, как я сказала, с Украины. До войны жила в селе, потом обосновалась в Харькове. Она училась в медицинском институте, и когда в 1939 году проходила польская кампания, оказалась в действующей армии, потом попала на финскую войну, а потом прошла всю Отечественную. С папой они познакомились на войне. У мамы больше боевых орденов, чем у отца. Может потому, что мама раньше, чем он, столкнулась с войной. У них не только много воспоминаний осталось о войне, но и само отношение к жизни было ею определено. Кроме родственников у нас часто останавливались и боевые друзья родителей.
Как, наверное, любая южная женщина, мама готовила потрясающе. Даже не столько супы и котлеты, сколько десерты. Ее пирожные, что бы мне ни говорили, что бы я ни пробовала – самые вкусные из тех, что я когда-нибудь ела. Она была еще и очень изобретательным кулинаром. Ординарец у папы, когда они служили на Дальнем Востоке, до войны работал главным кондитером в ресторане «Прага», и он многому маму научил.
Мама и папа познакомились в первый год войны. Потом они потеряли друг друга. Папа решил, что мама погибла. Была сильная бомбежка, после которой медицинская служба почти вся оказалась уничтожена, а они в одной части служили, папа – артиллерист, офицер, мама – военный фельдшер. Папа приехал в госпиталь, где служила мама, и ничего кроме воронки не увидел. А потом, где-то в середине войны, их дороги снова пересеклись.