Родион Белецкий – Яростный Дед Мороз. Рассказы (страница 8)
– Это великий артист. Современники сравнивали его с Качаловым!
– В чью пользу?
– Странная у вас манера шутить.
– Какая есть.
Хамское поколение, подумала Людмила Алексеевна.
Драматург отправился осматривать город, а завлит закрылась в своём кабинете, и снова пробежала глазами по тексту пьесы. Без всякого сомнения, это была глупость и пошлость. Любовь молодых людей, сплошной сленг, истерики, а после смерть девушки. И называлась пьеса глупее некуда: «Сердце на роликах». На каких роликах?
Людмила Алексеевна направилась в зрительный зал. Она любила свой театр и гордилась им. Он был словно игрушечка. Как Большой театр в Москве, только во много раз меньше. Уютная сцена, крохотные, бархатные ложи, блестящие номерки на подлокотниках, крашенные белой краской, приятные на ощупь деревянные панели. Тяжёлый занавес, который зрителям всегда хотелось потрогать и люстра, похожая на торт. В зале всегда было прохладно и таинственно. Здесь даже самых отъявленных циников посещало предчувствие чуда.
Она хотела сесть на своё обычное место. Если смотреть на сцену, в седьмом ряду, крайнее справа, но к своему неудовольствию обнаружила, что её кресло занято драматургом из Москвы. Он, всё-таки, передумал, решил посмотреть репетицию. Удобно устроившись, положив ногу на ногу, он смотрел на сцену и отхлёбывал из бутылочки со сладкой газированной водой.
Людмила Алексеевна остановилась в проходе, не зная, как поступить. Просить пересесть было глупо. Четыреста девяносто три места из пятисот двух было свободно.
На сцене гремела музыка. Компания хулиганов – главных злодеев пьесы синхронно размахивала руками и широко расставляла ноги. Главный режиссёр любил танцы в стиле «Юноны и Авось». В труппе это называли «захаровщиной». Подобные пляски украшали почти каждый спектакль театра. Даже «Три сестры».
Главный крикнул. Музыка остановилась. Артисты стояли на сцене и слушали замечания, переминаясь с ноги на ногу, как лошади.
Завлит решительно подошла к драматургу и встала возле него. Миша посмотрел на Людмилу Алексеевну снизу вверх, тут же вскочил и пересел на соседнее место. Людмиле Алексеевне эта торопливость понравилась. Она с удовольствием устроилась в своём кресле.
На сцене артист Зотов играл желваками, сверлил драматическим взглядом амфитеатр. У зрительниц за пятьдесят от этого взгляда немели ноги. Однако на молодого драматурга из Москвы игра Зотова не произвела впечатления. Миша некоторое время смотрел на сцену, затем с улыбкой повернулся в её сторону:
– А это кто?
Людмила Алексеевна набрала воздух и торжественно произнесла:
– Народный артист России, лауреат премии губернатора «Хрустальное дело» Валентин Зотов.
– По-моему, он сейчас лопнет.
Людмила Алексеевна не нашлась, что сказать, кроме как:
– Его очень любят наши зрители.
– Понятно.
Это «понятно» просто вывело Людмилу Алексеевну из себя:
– А у вас в пьесе нет финала. И это не только моё мнение.
На сцене грохнула музыка.
– Что?
Он сделал вид, что не расслышал.
После репетиции Людмила Алексеевна отправилась в библиотеку к своей доброй подруге Виане.
В таком спокойном месте, как библиотека Виану охватывала паника как минимум трижды в день. Она хронически ничего не успевала и постоянно всё теряла. Однажды она потеряла двухметровый торшер.
Можно было точно сказать, что Виана сидела на своём месте. Читать ей не нравилось, но она по-настоящему любила книги. Всё равно, что иной матери не обязательно вести с ребёнком долгие беседы, чтобы любить его от всего сердца.
Людмила Алексеевна приходила к Виане поговорить о падении русской культуры. Пока она говорила, Виана занималась своими делами, и могла не смотреть на подругу, но Людмила Алексеевна знала, Виана её внимательно слушает. Умела Виана и поддакивать.
В этот раз, жалуясь на драматурга из Москвы и на его бездарную пьесу Людмила Алексеевна была особенно красноречива:
– …приезжает эдакий наглый, самодовольный молодчик от драматургии и начинает смеяться над авторитетами…
Людмила Алексеевна, когда нервничала, говорила тише, чем обычно, безупречно строя предложения. Её русскому языку можно было позавидовать.
Виана переставляла книги, слушала Людмилу Алексеевну, но не сопереживала, а только хихикала. Она стояла спиной к Людмиле Алексеевне и её попа, обтянутая штанами из подобия обивочного материала напоминала диванную подушку. Людмила Алексеевна начала раздражаться:
– Ты ничего не понимаешь в театре, – заявила она Виане.
– Ага, не понимаю, – сказала Виана лукаво, и снова хихикнула, – И в драматургах ничего не понимаю, молоденьких.
Людмила Алексеевна ушла, холодно попрощавшись с подругой, что, кстати, рассмешило Виану ещё больше.
На улице Людмила Алексеевна часто здоровалась с собаками. Она просила вежливо разрешения у хозяев, мол, можно я с вашей собачкой поговорю, потом нагибалась к животному и ласково с ним разговаривала:
– Ну кто у нас здесь такая прелесть? Кто у нас умная и красивая? Ну, здравствуй, весёлая мордочка…. И так далее и тому подобное.
Вот и сейчас ей встретилась симпатичная пожилая лайка, с которой она беседовала под пристальным взглядом хозяина.
Парикмахер молча наблюдала, как Людмила Алексеевна разматывала волосы, уложенные в пучок. Волосы были тонкими, и в пучке их уместилось много. Они упали на спину, и концы их, покачиваясь, остановились ниже лопаток. Людмила Алексеевна не стригла их со времён развода, только расчёсывала.
– Точно отрезать? – спросила парикмахер, – Не жалко?
Людмила Алексеевна рассматривая своё отражение в зеркале, ответила не сразу:
– Отрезайте. И причёску сделайте.
– Какую?
– Модную, пожалуйста.
Парикмахер достала перекись водорода и плавательную шапочку с рваными дырками. Модные причёски делались у них по старинке.
На служебном входе театра артист Кудрявцев разговаривал с вахтёром. Двумя локтями он упёрся в стол, с каждым словом приближая к собеседнице своё красное, усатое лицо.
– Она умерла, понимаешь? Марусечка моя.
Жена Кудрявцева умерла почти два года назад. С тех пор он постоянно рассказывал об этом. Сначала люди сочувствовали ему, жалели, потом привыкли, а со временем усопшая стала сильно всех раздражать.
– Отстань, – сказала вахтёр спокойно. – Домой иди.
– Я ходил, – отвечал ей Кудрявцев серьёзно, – Там ещё хуже.
Мимо вахты неторопливо прошла Людмила Алексеевна с причёской в стиле восьмидесятых: прямой пробор, белые мелированные перья, волосы как два крыла залитых лаком.
– Добрый вечер, – вежливость Людмила Алексеевна почитала выше прочих добродетелей.
Кудрявцев, устало мотнул лохматой головой, мол, здрасте вам.
– Завлитша, – сказал он безо всякого выражения.
– Что это с ней? – удивилась вахтёр.
– А что такое? – Кудрявцев, как нормальный мужчина ничего не заметил.
Людмила Алексеевна уверено шла по коридору третьего этажа. Каблуки цокали по кафельному полу.
Время от времени она замечала, что сутулится, и выпрямлялась. Но ненадолго. Она повернула за угол и увидела, что дверь её кабинета открыта. От возмущения у завлита заложило нос.
Войдя, Людмила Алексеевна обнаружила, что драматург Миша устроился в её кресле. Опять. Сел прямо на тёплый платок, который она специально принесла из дома. Никто в театре ещё не садился в её кресло. Людмила Алексеевна недовольно прищурилась, но Миша, при её появлении сразу вскочил, ударился коленкой об стол и сел обратно. Развёл руками, мол, простите, вот такой я неуклюжий.
Пускай сидит, решила Людмила Алексеевна и жестом успокоила Мишу.
Завлит улыбнулась драматургу, слегка, чтобы не баловать. Но вдруг неприятный женский голос произнёс: