Робин Вассерман – Девочки в огне (страница 17)

– Меня нельзя заставить, Декс.

– Все равно. Просто извини, мне жаль. – Но мне было ни капельки не жаль. Потому что в кои-то веки она ошиблась. Я заставила ее – и поняла, что мне это по силам. Настоящее трансцендентальное переживание, подлинное откровение: когда я заставила ее выбирать, она выбрала меня.

Уже три месяца мы дружили, если можно так сказать, хотя не уверена, что есть название для такого, для Декс-и-Лэйси, для того, что случалось, когда мы были вместе. Нам приходилось время от времени посещать школу, писать сочинения по английскому, вести пустые разговоры с родителями и учителями, вынимать посуду из посудомоечных машин, стричь газоны, разогревать в микроволновке замороженную пиццу для одиноких ужинов перед теликом, спросонья выключать будильник, начинавший трезвонить в шесть утра, продираться сквозь все мирские треволнения школьной жизни, но запомнилось мне совсем не это. Где-то далеко нацию захватили танцы кантри, Лос-Анджелес бушевал из-за Родни Кинга[20], Билл Клинтон не затягивался[21], Джордж Буш блевал в Японии[22], малолетняя психопатка с Лонг– Айленда Эми Фишер выстрелила в лицо жене своего любовника, СССР приказал долго жить, но отголоски всех этих событий не докатились до Батл-Крика. Помню: катим мы ночью по шоссе в «бьюике» Лэйси, я пытаюсь запихнуть в магнитолу ее единственную кассету Pearl Jam, защищаю Эдди Веддера исключительно ради удовольствия видеть ярость в ее глазах, и мне в лицо хлещет ливень, потому что стекло с пассажирской стороны застряло на середине, – только мы, я и она, наедине с машиной и дорогой, за рулем всегда Лэйси, несмотря на ежедневные обещания при случае научить меня водить. В моих воспоминаниях первая поездка словно и не кончалась, мы словно беспрерывно мчались в наше будущее. В дороге нам всегда было хорошо.

Однажды, после целой ночи пути, Лэйси потащилась за диетической колой, а я искала взглядом указатели выхода и выводила на запотевшем окне наши имена. Мы добрались до моста Джорджа Вашингтона как раз вовремя, чтобы увидеть рассвет над Манхэттеном, который вовсе не был таким чарующим и прекрасным, как в кино. Он был унылым и серым. Я попыталась разглядеть Эмпайр-стейт-билдинг, но передо мной вздымался целый лес высоких стройных небоскребов, и в конце концов я сдалась. Главное, он там; какая разница, если я не знаю, где именно? Когда мы опустили стекла, на нас пахнуло бензином. Лэйси припарковалась у моста со стороны Джерси, и мы стали наблюдать за пробуждением большого города. А потом развернулись и поехали домой. Потому что смысл состоял не в том, чтобы сбежать в Нью-Йорк, объяснила Лэйси. А в том, чтобы доказать, что мы на это способны. Чтобы напомнить себе, что Нью-Йорк существует. По-настоящему сбежать в Нью-Йорк, поселиться там – это тоже для плебеев. Слишком банально, говорила Лэйси. Слишком просто. Когда мы сбежим, то в Сиэтл, где можно пить кофе с Эдди Веддером и нюхать кокс с Кортни Лав. Мы закинем в «бьюик» свое барахло – только самое необходимое для новой жизни: что не влезет на заднее сиденье, придется бросить. Снимем квартиру около кафе «Крокодил», наймемся туда официантками, чтобы иметь халявное бухло и спать с рокерами. Заведем кресло-мешок и кота по кличке Гинзберг. Лэйси будет заниматься музыкой, я – сочинять тексты, и у нас начнется настоящая жизнь, жизнь, которая имеет смысл. Мы продадим машину, чтобы внести квартплату за первый месяц, потом купим бутылку вина и закуску и отметим точку невозврата.

Машина означала Лэйси, машина означала свободу, и ночами я засыпала с мыслью об автомобиле, представляя себе шоссе, лентой змеящиеся вдаль по бурым равнинам, считая дорожные указатели, боясь, что мы не уедем, боясь, что она уедет без меня. Порой по утрам я просыпалась с солнцем, уверенная в том, что она мне просто приснилась, и звонила ей домой удостовериться, что она и правда здесь.

Нельзя ехать вечно. Но когда мы останавливались, случались всякие гадости. Случалось то, чего не случилось в амбаре ночью после церкви, и то, что произошло – или не произошло – в поле по пути к нему, и то, что позже стало казаться нашим общим сном: блеск топора, корова с вывороченными дымящимися кишками в лунном свете, шепот властелина тьмы, и сколько я ни твердила ей, что ничего не было, что это лишь галлюцинации, вызванные разглагольствованиями священника о сознательном поведении, она продолжала стоять на своем. После той ночи у нее появились две новые навязчивые идеи: разведать побольше о том, что она называла «сатанинскими штучками», и заставить меня лишиться девственности. Последнее меня не интересовало, а от первого у меня по коже бежали мурашки, но когда на той же неделе она подкараулила меня у кафетерия и заявила, что на парковке нас дожидаются два чувака и один торчок, я не стала возражать.

– Строго говоря, чувака три, – сказала она. – Хотя один из них, кажется, не верит в такие сборища, поэтому он не в счет.

Три чувака, грязные и запущенные, один с тоненькой полоской усиков, другой бритоголовый, у третьего все руки тщательно изрисованы фальшивыми «блатными» татуировками: Джесси Горин, Марк Трослоп и Дилан Асп, троица дебилов, дожидавшаяся нас возле Мусорного Ряда, вереницы контейнеров для отходов. Там был настоящий рай для торчков, укромный уголок, где царила такая вонь, что противостоять ей можно было только с помощью собственных источников вони. Парня с Мусорного Ряда отличишь сразу: альбинос с остекленевшими глазами, словно отрекшийся от солнца.

– Хочешь? – Джесси предложил Лэйси свой тающий косяк.

Она отмахнулась. Меня он спрашивать не стал. Даже рядом с Лэйси я не могла отделаться от образа и ожидаемого поведения Ханны Декстер.

– Вы же знакомы с Декс, парни?

Марк фыркнул:

– Ага. Все еще рыдаешь над мертвой Барби, Декс?

Джесси отвесил ему подзатыльник:

– Все еще играешься с куклами, Марк?

Марк, как и двое остальных, знал меня с детского сада. А я знала их, знала с тех самых времен, когда Марк поджигал кукол, Дилан коллекционировал «Малышей из мусорного бачка»[23], а Джесси на спор гадил под качелями в детском саду. Прежде чем дружба между мальчиками и девочками превратилась в мертвую зону, мы с Джесси вместе гоняли на великах, а на майские праздники плели для наших мам украшения из травы. Потом он связался с Марком и Диланом, и хотя по отдельности они казались вполне адекватными и в восьмилетнем возрасте подходили на роль мальчиков, с которыми однажды можно будет и поцеловаться (разумеется, за исключением Марка с его страстью убивать кукол и вонью изо рта), собравшись вместе, троица совершенно дичала и бесцельно шлялась по улицам, огрызаясь и размахивая палками. Они подкидывали летучих мышей в почтовые ящики и собачье дерьмо на крыльцо соседям, а недавно забросили скейтборды ради хеви-метала. Облаченные в футболки с мертвыми головами и черные плащи, они больше любых наших знакомых смахивали на агитбригаду сатанистов, или скорее так считали страдающие дьяволофобией представители «приличного общества» и горстка кретинов из числа учителей и копов, и даже если такая репутация означала периодические нападки или (как в тот раз, когда кто-то подложил на крыльцо Первой методистской церкви дохлого кота) ночное пребывание в кутузке, дебилы только радовались.

Время от времени я встречала Джесси в церкви: наряженный в крахмальную белую сорочку, он с жаром просил прощения всякий раз, когда мать ловила его на попытке сбежать на улицу покурить. Но, видимо, Лэйси, вопреки обыкновению, купилась на его бравый вид.

– Мне нравится твой новый образ, – заметил Джесси и ковырнул ногой землю возле моих армейских ботинок. – Такой порочный.

– Он к тому, что у тебя теперь сиськи торчат, – пояснил Марк.

– Пошел ты, недоумок.

– Сама пошла.

Лэйси закатила глаза, а я попыталась как можно незаметнее поправить декольте. Больше всего на свете мне хотелось смыться из Мусорного Ряда.

– Так вы нам поможете или нет? – спросила Лэйси.

– Твоя подружка чокнутая, ты в курсе? – обратился ко мне Джесси.

– Она считает, что мы гребаные сатанисты, – добавил Дилан.

Марк пальцем очертил крест у него на груди и попытался изобразить трансильванский акцент:

– Я хочу сосать твою кро-о-о-вь.

– Господи, да не вампиром она тебя считает, – оборвал его Джесси, – она же не идиотка.

– Благодарю, – сказала Лэйси.

– Но если ты думаешь, что мы занимаемся всяким дерьмом вроде кровавых жертвоприношений, тогда ты идиотка, – добавил он.

После самоубийства Крэйга пополз слушок, что Джесси и компания обработали ему мозги и заставили принести себя в жертву Повелителю тьмы – или же сами спустили курок во время некоей оргии с ЛСД и ритуальным раскрашиванием козлиной кровью. Слух привел город в волнение и, вероятно, поспособствовал кратковременному росту церковных пожертвований, но всякий, кто хоть раз видел, как «черные плащи» курят в Мусорном Ряду марихуану, не принимал их всерьез. Троицу интересовали только травка, хеви-метал и новый персонаж в «Подземельях и драконах»[24]; с сатанистскими обрядами чересчур много возни.

– Это просто музыка, сечешь? Мэрилин, Оззи – они всего лишь устраивают шоу.

– Во-первых, «просто музыки» не существует, – возразила Лэйси. – Во-вторых, музыка тут ни при чем. Откусить голову живой летучей мыши – это не музыка, это пошлый способ привлечь внимание.