Робин Слоун – Круглосуточный книжный мистера Пенумбры (страница 3)
Например, маркетинг.
У меня есть план: сначала я зарекомендую себя каким-нибудь небольшим достижением, потом испрошу бюджет на печатную рекламу, выставлю несколько плакатов в витрине, а может, даже замахнусь на баннер на автобусной остановке рядом: «Автобус ждете? А может зайдете?». Найдя в интернете расписание, я буду предупреждать клиента за пять минут до прибытия нужного маршрута. Шикарная идея.
Но начинать надо с малого, и, пока нет покупателей, я усердно тружусь. Первым делом цепляюсь к незапароленному Wi-Fi соседей, обозванному «попонет». И пишу на местных сайтах один за другим восторженные отзывы про наше неприметное сокровище. Отправляю дружеские мейлы с подмигивающими смайликами в местные блоги. Завожу на Фейсбуке группу с одним участником. Подписываюсь на гугловскую супертаргетированную рекламную программу — ту, что мы использовали в «НовоБублике» — она помогает определить ЦА с анекдотической детализацией. Выбираю из длинного списка необходимые характеристики:
• живет в Сан-Франциско
• любит книги
• полуночник
• пользуется наличными
• без аллергии на пыль
• любит фильмы Уэса Андерсона
• недавно пинговался по GPS в радиусе пяти кварталов отсюда.
У меня есть всего десять долларов на эту затею, поэтому нужно быть очень конкретным.
Это что касается спроса. Еще надо подумать о предложении, которое у Пенумбры, мягко говоря, причудливое — но и это лишь часть сюжета. Круглосуточный магазин Пенумбры, как я узнал, — это, по сути, два магазина под одной вывеской.
Первый, более-менее обычный, располагается у входа, вплотную окружая стойку. Невысокие стеллажи с пометками «История», «Биографии» и «Поэзия». Там стоят «Никомахова этика» Аристотеля и «Сибуми» Треваньяна. Этот более-менее обычный магазин, пестрый и обескураживающий, но, по крайней мере, там стоят книги, которые можно найти в библиотеке или в интернете.
Второй книжный расположен за и над этим всем, на высоких полках с лестницами, и его заполняют сочинения, которых, насколько известно Гуглу, не существует. Не сомневайтесь, я проверял. У многих томов старинный вид — потрескавшаяся кожа, оттиснутые золотом названия, но другие одеты в новенькие хрустящие обложки. Так что не все они старые. Просто все они… уникальны.
Про себя я называю эту часть Дальнеполочным фондом.
Сначала я думал, что все эти книги из мелких типографий. Из крошечных типографий амишей, не питающих склонности к оцифровке данных. Или, думал я, может, все это самиздат — целое собрание вручную переплетенных единственных экземпляров, которые никогда не попадут в Библиотеку Конгресса и вообще никуда. Может быть, у Пенумбры своего рода приют для таких сирот?
Но теперь, после месяца здесь, я начинаю думать, что не все так просто. Понимаете, к этому второму магазину прилагается и второй набор покупателей — небольшое сообщество персонажей, которые вращаются вокруг нашего книжного, будто прибившиеся Луны. Они нисколько не похожи на Розовый Топик. Они пожилые. Приходят с алгоритмической регулярностью. Они никогда не выбирают. Они появляются абсолютно бодрые, как стеклышко трезвые и дрожащие от нетерпения. Например.
Звенит колокольчик над дверью, и не успевает он стихнуть, как мистер Тиндэлл орет, задыхаясь:
— Кингслейк! Мне нужен Кингслейк!
Он опускает руки (он что же, правда мчался по улице, схватившись за голову?) и шлепает ладонями по стойке. И потом еще раз, будто сообщает, что на мне горит рубаха, и удивлен, почему я не бросаюсь тушить:
— Кингслейк! Скорей!
База данных в макинтоше содержит и нормальные книжки, и Дальнеполочный фонд. Последний не отсортирован ни по заглавиям, ни по темам (есть ли у них вообще темы?), так что без помощи компьютера не обойтись. Вот я набью K-И-Н-Г-С-Л-Е-Й-К, и Мак медленно загудит — Тиндэлл переминается с носков на пятки, — потом звякнет и выдаст таинственный ответ. Не «Биографии», не «История», не «Научная фантастика и фэнтези», а «3-13». Это значит Дальнеполочный фонд, третий ряд, полка 13, карабкаться до которой всего лишь три метра.
— О, слава богу, благодарю, да, слава богу, — воскликнет Тиндэлл заполошно. — Вот моя книга.
Он вынет невесть откуда, видимо, из штанов, огромный том: возвращает, в обмен на Кингслейка.
— …а вот карточка.
И подвинет ко мне по столу зеленоватую ламинированную карточку с тем же символом, что украшает витрину. На карточке будет загадочный код, крепко оттиснутый в плотной бумаге, который я перепишу. У Тиндэлла будет, как всегда, счастливый номер 6WNJHY. Списывая, я дважды опечатаюсь.
Закончив возиться со стремянкой, я замотаю Кингслейка в коричневую бумагу. Попробую завести светский треп:
— Как ваши дела, мистер Тиндэлл?
— О, отлично, теперь получше, — выдохнет он, дрожащими руками сгребая сверток. — Продвигаюсь, понемногу, постепенно, конечно! Festina lente, благодарю, благодарю!
Вновь звякнет колокольчик, и Тиндэлл поспешно выскочит прочь. На часах — три ночи.
Может, это книжный клуб? Как в него вступают? А платят ли?
Вот такие вопросы я себе задаю, сидя в одиночестве, когда уйдет Тиндэлл, или Лапен, или Федоров. Тиндэлл, пожалуй, самый странный, но вообще все они довольно чудные: все седеющие, рассеянные, как будто из какого-то другого времени или места. Никаких айфонов. Никаких упоминаний о событиях поп-культуры, да и вообще о чем-либо, кроме книг. Для меня все эти люди, конечно, одна компания, хотя они вполне могут вообще не знать друг о друге. Приходят они поодиночке, и никто и слова не скажет ни о чем, кроме очередного объекта своего сию минутного исступленного вожделения.
Что в их книгах, я не знаю, и это незнание — часть моих обязанностей. В тот день, когда я устроился на работу, пройдя стремяночный тест, Пенумбра зашел за стойку, пристально посмотрел на меня своими синими глазами и сказал:
— На этой работе есть три правила, очень строгих. Не спешите с ними соглашаться. Продавцы в этом магазине следуют им уже почти столетие, и я не позволю их нарушить. Первое: вы всегда должны быть здесь с десяти вечера до шести утра, неукоснительно. Не опаздывать. Не уходить раньше. Второе: нельзя листать, читать или как-то еще изучать тома со стеллажей. Приносите их читателям. И все.
Я знаю, что вы думаете: десятки одиноких ночей, и ты ни разу не сунул нос ни в одну книжку? Нет, не сунул. Насколько я понимаю, у Пенумбры где-то спрятана камера. Если я тайком загляну в книжку, а он узнает, я вылечу. Друзья мои вылетают с работы как мухи: целые отрасли закрываются, целые организации. Я не хочу жить в палатке. Мне нужна эта работа.
И к тому же второе правило компенсируется третьим:
— Вы должны вести подробные записи обо всех операциях. Время. Внешность посетителя. Его настроение. Как спросил книгу. Как взял. Не выглядит ли обиженным. Носит ли на шляпе веточку розмарина. И так далее.
Думаю, в нормальных обстоятельствах меня бы такое требование покоробило. Но в нынешних условиях — выдавать диковинные инкунабулы чудаковатым книжникам в глухие ночные часы — оно кажется совершенно уместным. Так что я, вместо того чтобы пялиться на запретные полки, описываю клиентов.
В мое первое дежурство Пенумбра показал мне низкую полку в моей стойке, на которой выстроились крупноформатные тома в кожаных переплетах, все одинаковые, если не считать ярких римских цифр на корешках. — Наши журналы, — сказал он, пробегая пальцами по строю, — охватывают почти столетие.
Вытянув крайний правый, он плюхнул его на стол с гулким шлепком.
— Будете отныне тоже их заполнять.
На обложке журнала было глубоко оттиснуто слово NARRATIO и символ — тот же, что на витрине. Две ладони, раскрытые, будто книга.
— Открывайте, — велел Пенумбра.
Страницы в журнале были широкими и серыми, заполнены темными чернилами. Встречались рисунки: миниатюрные портреты бородатых мужчин, плотные геометрические каракули. Пенумбра поворошил страницы и нашел место примерно в середине журнала, отмеченное закладкой из слоновой кости, где записи обрывались.
— Записывайте имя, время, название книги, — продолжил он, похлопав по бумаге, — но кроме того, как я сказал, поведение и внешний вид. Мы ведем записи о каждом читателе и о каждом клиенте, который может стать читателем, чтобы видеть их прогресс.
Помолчав, он добавил:
— Некоторые работают и впрямь очень усердно.
— А что они делают?
— Как что?
Пенумбра вскинул брови. Как будто ничего нет более очевидного.
— Читают, мой мальчик!
В общем, на страницах журнала под названием NARRATIO и под номером IX я стараюсь вести полную и ясную хронику всего, что происходит во время моего дежурства, лишь изредка позволяя себе литературные изыски. Наверное, можно сказать, что правило номер два не универсально. Одну странную книгу в магазине Пенумбры мне трогать разрешено. Ту, которую я сам пишу.
Приходя утром, Пенумбра расспрашивает меня о посетителях, если они были. Я зачитываю ему журнал, он кивает, слушая мои заметки. Но потом решает копнуть поглубже:
— Добротное описание мистера Тиндэлла, — резюмирует он. — Но скажите, заметили ли вы: у него перламутровые пуговицы на пальто? Или роговые? Может, металлические? Медные?
Да, согласен: это странно, что Пенумбра ведет такую канцелярию.
Я не могу представить, какая тут может быть цель, пусть даже самая безнравственная. Но у людей, перешагнувших определенный возраст, уже как-то не спрашиваешь, зачем они делают те или иные вещи. Боязно. Вот, к примеру, спросишь: «А собственно, мистер Пенумбра, зачем вам знать, какие пуговицы у мистера Тиндэлла на пальто?», — а он молчит, трет подбородок, повисает неловкое молчание, и вы оба понимаете, что он просто забыл.