Робин Роу – Этикет темной комнаты (страница 68)

Я продолжаю идти, все дальше и дальше, проход сужается и делает крутые повороты. Я дохожу до следующей двери, и она, как и предыдущая, распахивается сама собой. Пробираюсь дальше, уже готовясь увидеть еще один коридор, еще одну дверь. Коридоры и двери почему-то не кончаются. Следующая комната такая огромная, что у меня кружится голова. Воздух здесь сладкий и чистый, и до меня доносятся какие-то звуки. Будто стрекочут сверчки.

И это не комната.

Это открытое пространство.

Я глотаю воздух. Это все по-настоящему?

Моргая, смотрю в бесконечное небо и вижу сияние миллиарда звезд. Вытягиваю шею, пытаясь обозреть весь мир сразу, и вдруг вижу полоску света. Потом еще одну и еще одну.

Метеоритный дождь.

У меня перехватывает дыхание.

Это прекрасно, так прекрасно, что я не способен осознать происходящее. Глубина неба, чернильно-черная, и звезды, такие большие и яркие, что кажется, до них можно дотянуться рукой. Вдобавок ко всему происходит совершенное чудо – падают метеориты.

Я смотрю, смотрю, смотрю – и тут слышу надломленный голос:

– Не понимаю. Не срабатывает. Мы не возвращаемся туда, откуда пришли.

Вижу перед собой очертания человека. Плачущего.

– Папа? – вглядываюсь я в темноту. – Это ты?

Моргаю.

Открыв глаза, обнаруживаю, что рядом никого нет.

Мой взгляд снова обращается к звездному небу, но внезапно я вздрагиваю от какого-то громкого звука. Это то ли эхо взрыва, то ли гром, то ли выстрел. Я, словно сомнамбула, в смятении иду через высокую траву – туда, где, как мне показалось, возник этот звук.

Спотыкаюсь обо что-то и чуть не падаю.

И тут я вижу.

– О, – громко говорю я. И повторяю: – О.

Мой отец лежит совершенно неподвижно. Его тело обмякло, голова странно наклонена набок, лицо залито кровью. Глаза у него закрыты, рука вытянута в сторону. Он будто выронил ружье, которое лежит рядом с ним на траве. А вокруг нас продолжают падать метеориты.

Я здесь и не здесь.

Я вижу и не вижу, что происходит.

Это все реально и не реально.

У меня кружится голова, я разворачиваюсь и убегаю. Но сделав несколько шагов, падаю в черную ночную траву. Переворачиваюсь на спину, чтобы смотреть, как рушится Вселенная.

Шестьдесят один

Я просыпаюсь, вижу, что мне в глаза светят горячие лампочки, и моргаю.

Во рту сухо, облизываю губы, пытаясь сообразить, а что, собственно, предо мной. Что-то зеленое на периферии зрения, что-то белое, круг света. Это не лампочка, а солнце. А надо мной – небо в облаках, совсем как в стереоскопе; вот только изображения в нем квадратные, а представшая моим глазам картина бесконечно простирается во все стороны.

Моргнув, поворачиваю голову направо. Там, на расстоянии нескольких сотен метров, трехполосная дорога. Слева от меня – дом. Небольшой светло-коричневый прямоугольник, я бы не обратил на него никакого внимания, проходя мимо.

Я каким-то образом выбрался из него.

Папа… Калеб… он тоже был на улице, но… ко мне возвращается память. Метеориты, ружье, он убил себя, я видел это.

У меня по щекам текут слезы.

Шмыгая носом, смотрю на небо, на деревья, на зеленое. Здесь так много зеленого.

Пенни.

Она по-прежнему в доме. Мне нужно найти ее.

Пальцы вцепляются в траву. Пытаюсь встать. Не получается.

Упираюсь босыми ногами в землю. Не могу встать.

Беспомощно всхлипываю.

Взгляд возвращается к смутно видимой дороге. По другую ее сторону забор с колючей проволокой, за ним – пустое пастбище, и нигде в поле зрения нет домов или каких-то других строений.

– Помогите, – пытаюсь крикнуть я, но из горла вырывается лишь хриплый шепот, и я чувствую себя таким усталым.

Мне нужно отдохнуть… всего одну минутку.

Когда я снова открываю глаза, солнце уже поднялось выше. Вместо приятного тепла жарко так, будто каждый солнечный луч – лазер. Пот заливает мою рубашку, волосы.

Сил у меня не прибавилось, очень хочется пить. Облизываю сухие губы.

Летние запахи, летние звуки. Насекомые в траве. Птицы щебечут на деревьях. В глазах – солнце и пот.

Я бросаю еще один отчаянный взгляд на дом. С Пенни все хорошо?

Пожалуйста, вставай, Сайе.

Но мои глаза опять закрываются.

Меня будит какой-то шорох. Небо стало темнее, и меня охватывает паника – ко мне идут двое мужчин.

Или это один раздвоившийся мужчина? На них черные штаны, черные рубашки, черные ботинки. Они хотят украсть меня и Пенни.

Я должен бежать, должен спрятаться.

Но я способен лишь лежать, цепляясь за траву.

– Кто здесь? – грубым утробным голосом спрашивает один из мужчин. – Садись давай.

Я издаю жалобный стон.

Другой мужчина обращается ко мне куда вежливее:

– С тобой все хорошо, сынок?

Его ботинки, наполовину скрытые травой, подходят ближе, и он садится на колени рядом со мной. Глаза у него черные с желтыми крапинками, они словно частицы Вселенной. И я вижу в них подвал, и Пенни, и замороженного Дэниэла. Его глаза – зеркала, отражающие все изведанные мной ужасы.

Он выпрямляется. Слышны радиопомехи, он вызывает «Скорую помощь». Он говорит, что нашел мальчика. Мальчик истощен и дезориентирован.

Подъезжают какие-то машины. Из них выходят люди, слышу много накладывающихся друг на друга слов, вижу много нависающих надо мной фигур. Поворачиваюсь на бок и смотрю на белые облака. Они вовсе не похожи на те облака, что у меня в стереоскопе. Эти облака постепенно меняют свою форму.

Шестьдесят два

Я восстаю. Из небытия анестезии в бытие солнечного света.

Где мягко, где чисто, где хорошо.

Как мы оказались здесь, Пенни?

– Ты слышишь меня?

Моргаю.

Человек в белом халате.

«Доктор», – подсказывает мне мозг.

– Как ты себя чувствуешь?