Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 42)
Приведу также описание разоренного Эбергарда, который продал свою кровь, чтобы получить деньги для голодающей семьи; здесь снова свет смешивается с тьмой, а ужас – с красотой:
Лунный свет ярко освещал сквозь незанавешенное окно убогую каморку… <…> он лежал, исполненный какой-то мертвенной красоты, а сияние луны освещало его так, что фигура эта могла прельстить Мурильо, Сальватора Розу или любого из тех художников, которых вдохновляет человеческое страдание и которым дорога возможность изобразить красоту тела и лица в минуты безысходных мук [Там же: 322].
Достоевский так же, как Метьюрин и художники, упоминаемые в «Мельмоте Скитальце», был «вдохновлен человеческим страданием». Подобно Метьюрину, он неоднократно прибегал к образам, в которых соединялись ужас и красота, переплетались добро и зло. Оба автора часто прибегали к живописным описаниям, где игра света и тени приобретала в конечном счете религиозное значение: лучи обнажали как падение человека, так и его стремление к искуплению[171].
В начале этой главы я предположила, что определение жанра всегда будет отчасти проблематичной, а отчасти удачной попыткой, способной привести к открытию неких общих законов построения произведения. Чтобы проиллюстрировать это положение, я обратилась к романам, которые не принято сравнивать друг с другом. Независимо от того, относим ли мы «Мельмота Скитальца» и «Братьев Карамазовых» к жанровым парадигмам жуткого, фантастического («необычного» или «чудесного»), к мелодраматическому произведению, к роману с готическими элементами или к прямым потомкам готики, – все эти жанры сосредоточены на метафизических проблемах и вызывают у читателя повышенное чувство тревоги – по крайней мере, во время чтения. Эта тревога может выражаться и в «столкновении мнений» («жуткое» у Фрейда), и как «сомнение» (фантастическое у Тодорова), и как осознание борьбы между «первичными моральными силами» («мелодраматический модус» Брукса) или как «страх, ужас и опасение» (готический роман). Таким образом, «Мельмот Скиталец» и «Братья Карамазовы», несмотря на очевидные различия, погружают своих героев и читателей в мир, где каждое событие приобретает метафизическое значение и где читатель часто оказывается отчужденным, сомневающимся и амбивалентно настроенным – не знающим, как судить о том, чему он стал свидетелем. Вплоть до конца каждого из романов у читателя сохраняется тревожность. Осознав тесное родство между двумя текстами, можно задаться вопросом: как Достоевский трансформировал в «Братьях Карамазовых» некоторые элементы «Мельмота Скитальца» в соответствии со своими целями? Что можно сказать об этой возможной трансформации?
Роман «Мельмот Скиталец» пользовался большим успехом в России, где его читали сначала во французском переводе 1821 года, а затем и в русском. Популярность Метьюрина была настолько велика, что перевод «Исповеди англичанина, употребляющего опиум» Томаса Де Квинси (1821, переработан в 1856) первоначально появился под именем Метьюрина. Достоевский прочитал «Мельмота» в детстве, а потом юношей читал этот роман вслух своим знакомым по кружку Петрашевского. Хотя прямое текстуальное влияние Метьюрина на Достоевского трудно доказать на конкретных примерах, исследователи в целом согласны с тем, что этот роман действительно сыграл значительную роль в становлении Достоевского как писателя [Гроссман 1928: 2, 21–32, 51–52, 73; Гроссман 1928: 3, 32; Grossman 1975: 192–214 и далее; Setchkarev 1951].
Чарльз Роберт Метьюрин, родившийся в 1780 году, был ирландским англиканским священником, который в 1805 году занял место викария собора Св. Петра – самого престижного дублинского прихода. Однако это положение не приносило ему достаточно денег, чтобы содержать семью, и Метьюрин, как и Достоевский, писал романы (и пьесы) в том числе и для того, чтобы заработать на жизнь. Художественные и драматические произведения, исполненные ирландского национализма и потенциально подрывных теологических идей, не способствовали его карьере в англиканской церкви. В 1824 году Метьюрин умер при странных обстоятельствах, случайно приняв яд.
Роман «Мельмот Скиталец» основан на серии взаимосвязанных историй; его структуру часто сравнивают с рядом вложенных друг в друга коробок[172]. Мельмот – герой, чей образ восходит и к фаустовской традиции, и к легенде о Вечном жиде, – заключил роковую сделку с дьяволом. В обмен на свою душу он получил отсрочку смерти на сто пятьдесят лет с условием, что если за это время он найдет человека, который захочет поменяться с ним местами, то может расторгнуть ужасный договор. Мельмот странствует повсюду во времени и пространстве, посещая людей в час их глубочайшего отчаяния, чтобы предложить дьявольскую сделку. В романе пять историй о тех, кого посещает Мельмот: это здравомыслящий человек, которого заключили в сумасшедший дом; испанец Монсада, помимо воли попавший в монастырь и замученный инквизицией; несчастная, но любящая семья, лишившаяся всего благополучия и стоящая на грани голодной смерти (напоминающая семью Мармеладовых); юная прекрасная девушка Иммали, выросшая в полном одиночестве на отдаленном острове; пара несчастных влюбленных.
На протяжении всего сюжета Метьюрин стремится заставить читателей отождествиться со своими героями. «Мельмот» был вскоре признан лучшим из готических романов; по словам Дугласа Гранта, роман «предвосхищает психологический метафизический роман будущего. Достоевский и Кафка уже видны на горизонте» (цит. по: [Kiely 1972:190]). Пунтер, также причисляющий «Мельмота» к разряду «метафизических» сочинений, называет роман «чрезвычайно влиятельной книгой», последующее снижение популярности которой было обусловлено «упадком тех привычек чтения, которые поддерживают произведения такого объема и сложности» [Punter 1978: 135–140]. Роман оказал воздействие не только на Достоевского: в наибольшей степени влияние Метьюрина ощутимо в творчестве Вальтера Скотта, Оноре де Бальзака, Эдгара По, Шарля Бодлера и Роберта Луиса Стивенсона, однако его можно увидеть и в произведениях Пушкина («Евгений Онегин», 1833) и Гоголя (особенно в «Портрете», 1835)[173]. Бальзак написал новеллу-продолжение «Мельмота Скитальца» под названием «Мельмот примирился», а Бодлер, недовольный французским переводом 1821 года, планировал самостоятельно перевести роман заново.
Помимо общих жанровых черт, можно провести и некоторые другие убедительные параллели между двумя романами и их авторами. Эти соответствия могут служить аргументами в пользу идеи о некой трансформации или реконфигурации, которую произвел Достоевский с произведением Метьюрина. Прежде всего, оба автора, хотя и являлись ярыми противниками католичества, были людьми глубоко верующими; им не давал покоя неоспоримый факт присутствия в мире ужасных страданий. В своих произведениях они пытались решить эту проблему и примирить имеющийся факт с верой в Бога, утверждая, что страдание – наиболее прямой путь к духовному росту. И Достоевский, и Метьюрин изо всех сил старались поверить, что легче спастись тому, кто прошел через «темную бездну», или «бездну страдания». Так, за год до публикации романа Метьюрин писал в проповеди:
Библия примиряет нас со страданием, показывая, что это не только путь, по которому следует идти всем, но и путь, по которому прошли лучшие, путь, освященный шагами, слезами, кровью тех, в ком человечество ищет утешения и возвышения. Патриархи и пророки, святые, и мученики, и Тот, чье имя не должно быть названо на столь жалкой странице, все они были обездолены, угнетены, мучимы, и смеем ли мы роптать? (цит. по: [Howells 1978: 137])[174].
Метьюрин и Достоевский доводят своих персонажей до пределов доступного человеку опыта; как мыслители и моралисты они из самых высоких побуждений описывают страдания и зло. Тем не менее, поскольку оба художника часто увлекались тем, что ненавидели, их изображения мучений и зла завораживают, а иногда и возбуждают читателей. Напряженность и хрупкое равновесие между их трудами создает еще одно соответствие между ними.
Следствием сосредоточенности на проблеме страданий стало то, что и Метьюрин, и Достоевский подробно изображали ужасные унижения бедности, состояние ума преступников (включая отцеубийц), а также то, как проходит время в тюрьме. Для нас наиболее интересно, что пристрастие Метьюрина к казням и сценам публичных наказаний, описанных с точки зрения жертвы, мучителя и зрителя, возможно, способствовало творческому освоению подобных тем Достоевским. Действительно, и в «Мельмоте Скитальце», и, как мы уже видели, в «Записках из Мертвого дома» (а также и в «Бесах») показано, как в самые напряженные моменты этих страшных эпизодов рушатся границы, разделяющие жертву, мучителя и зрителя; все они объединяются, пусть и на мгновение, в жутком зачарованном безумии. Сосредоточенность авторов как художников и религиозных мыслителей на страдании, возможно, способствовала также интересу Метьюрина, а затем и Достоевского к созданию упоминавшихся ранее словесных картин.
Подобно роману Метьюрина, «Братья Карамазовы» – в какой-то мере религиозный и метафорический