Робин Кирман – Конец заблуждениям (страница 22)

Затем он завел новый автоответчик для сообщений, на случай, если Джина решит проверить тот, которым они когда-то пользовались.

Дункан начинал верить, что ему удалось скрыться, тем более что в газетах, которые он проверил, не было ни слова об исчезновении Джины. Казалось, его преступление никого не интересовало. И только в тот вечер, когда они ужинали в «Валензе», розовощекий мужчина за угловым столиком узнал Джину.

– Извините, что пялюсь, – сказал мужчина, когда Дункан подошел поговорить с ним, пока Джина была в ванной, – просто дама, с которой вы ужинаете, выглядит точно так же, как девушка в берлинских газетах.

Все же ее история – несчастный случай, исчезновение или и то и другое – не осталась незамеченной. Более того, она получила достаточное освещение, чтобы добраться до Швейцарии. Что еще хуже, в статье была фотография. Дункан мог только представить, как это выглядело: Грэм предоставил какой-нибудь снимок с ее отпуска, и таблоиды сошли с ума. Заголовок гласил бы: «Похищение в романтическом отпуске!», а ниже описание молодой туристки, которая потеряла память и была похищена одержимым мужем, от которого она уже давно ушла.

– Что за девушка в берлинских газетах? – с колотящимся сердцем спросил Дункан, изображая невинность.

– Девушка ударилась головой и потеряла память. Когда ее жених вернулся, оказалось, ее увел другой мужчина.

– Экстравагантный способ сбежать от свадьбы, – добродушно заметил Дункан, и, к его огромному облегчению, мужчина рассмеялся:

– В этом вы правы.

– Надеюсь, что моя жена не считает брак со мной таким же ужасным.

– Уверен, что нет! – Незнакомец снова рассмеялся и во второй раз извинился. – Видимо, я просто перепутал. Мне жаль, если я смутил вашу жену.

– Нет-нет, вовсе нет. Я поделюсь с ней этой историей, она найдет ее забавной.

Дункан пожал руку незнакомцу, а затем отошел, чтобы присоединиться к Джине, все это время скрывая свою панику. Ее история была опубликована. Кто угодно может узнать ее в любое время. Однако если бы Дункан позволил себе остановиться и подумать о рисках, по-настоящему подумать, он не смог бы продолжать. У него не было долгосрочной стратегии, не было ни малейшего представления о том, как этот обман может закончиться счастливо для кого-либо, но в данный момент он был сосредоточен на здесь и сейчас, на любых махинациях, которые необходимы, чтобы не попасться. Его целью было просто продлить это еще немного – любовь, которую Джина, казалось, питала к нему, безграничную преданность, которую он тогда испытывал к ней.

Для этого ему пришлось бы вмешаться в переписку Джины. Ее отец, Вайолет, Грэм… любой контакт с этими людьми легко навлек бы на него подозрение, если не полностью разоблачил бы его уловку. К счастью, ему удалось убедить Джину, что звонок домой может расстроить ее отца, но он все равно должен разобраться с письмом, которое она планировала отправить. Вместо настоящего письма он передал мисс Арнер пустой конверт с неправильным адресом и сохранил оригинал на случай, если ему понадобится написать от имени Джины.

Позже, в свой первый вечер в Вене, выслушав сообщение мистера Рейнхольда, Дункан решил, что пришло время написать письмо, дабы успокоиться. Вернувшись после телефонных звонков, он перечитал письмо Джины, собирая подсказки о стиле, который она использовала в отношениях со своим отцом:

«Дорогой папа, пишу тебе из деревеньки недалеко от Цюриха, где мы с Дунканом отдыхаем после Берлина. Берлин одновременно захватил и утомил нас. Уверена, он бы тебя вдохновил. Здесь всюду прошлое разбивается вдребезги и перерождается в нечто новое. Представь себе целый город, который стремится стереть собственную историю…»

Дункан не мог не улыбнуться, читая это: Джина, которая ничего не помнила о Берлине, тоже лгала! Правда, она делала это из лучших побуждений, чтобы избавить отца от беспокойства по поводу ее травмы, но она не просто немного искажала правду, она излагала чистую ложь. Так много в ее письме было лживым, что он смог сохранить большую его часть, исключая только упоминания о том, что он был с ней. Во вступление, которое он переписал заново, Дункан добавил еще два абзаца ее взволнованным, округлым почерком.

«Я ломала голову над тем, как много из этого рассказать тебе, поскольку мы так далеко и ты можешь волноваться. Хотя уверяю тебя, что для этого причин нет. Я в порядке, даже более чем. Тебе, вероятно, нужно узнать об этом от меня, тем более что Грэм может прийти к тебе – возможно, уже пришел, – и создать ложное впечатление. Я представляю, к каким спекуляциям он мог прибегнуть. Поэтому я хочу, чтобы ты услышал эту историю от меня».

Затем Дункан более или менее точно описал, что произошло в Берлине, что Грэм ушел на встречу, что она вышла прогуляться и получила травму.

«Я уверена, что это, должно быть, очень страшно слышать, и Грэм мог предположить, что я ушла от него только потому, что я не в себе. Но я – это я, папа, я действительно такая. Этот несчастный случай поверг меня в шок. Я проснулась словно чужая в собственной жизни, и внезапно мне стало так ясно – я жила не так, как мне нужно. Одна вещь, которую я почувствовала с некоторой грустью, но и с облегчением, потому что вовремя спохватилась: я не хочу быть замужем за Грэмом Бонафером. Он хороший человек, я это знаю, и он любит меня, и, может быть, я даже немного люблю его. Но этого недостаточно. Не так, как я хочу любить человека, за которого выйду замуж. Что же касается Дункана…»

На этом моменте Дункан остановился, обдумывая, что именно можно было бы сказать о себе. Он мог бы, например, написать, что они воссоединились и путешествуют вместе, но он беспокоился, что сделать это сейчас – значит усилить тревогу Грэма.

– Видите, – сказал бы Грэм, – она явно не в себе, если так быстро побежала обратно к Дункану.

А вот если бы Джина путешествовала одна в течение нескольких недель, а затем решила дать Дункану еще один шанс, то кто мог бы придраться?

«Я прекрасно понимаю, что Дункан причинил мне боль в прошлом. Но этот несчастный случай заставил меня почувствовать, что мне нужно дать себе немного времени, чтобы разобраться в своих эмоциях. Теперь я решила немного попутешествовать одна. Может быть, поеду в Рим, или в Париж, или в Будапешт – я напишу тебе снова или позвоню, как только немного освоюсь, но сейчас я хочу, чтобы ты знал: у меня все хорошо и тебе не нужно беспокоиться.

А пока, я надеюсь, тебе не очень жарко летом в Санта-Фе. Носи шляпу – может быть, я подберу тебе новую, что-нибудь стильное из Парижа или Рима. Скучаю по тебе, папочка, и люблю тебя.

Твоя дочь,

Когда Дункан закончил и немного поразмыслил, письмо показалось ему подходящим для отправки. Конечно, это давало достаточно убедительное объяснение тем событиям, которые Грэм, возможно, уже изложил отцу Джины. Но какая из двух версий более правдоподобная? Что Джина решила сбежать, дабы обдумать свое будущее и предложение Грэма, или что ее похитил Дункан, держа в состоянии постоянной иллюзии? Вторая история звучала настолько возмутительно, что если бы он не жил в этой дикой реальности ежедневно, он бы сам в нее не поверил. Письмо вышло так хорошо (даже почерк соответствовал почерку Джины), что Дункан представил, как он будет писать снова. По этой причине он сохранил и открытку Вайолет, на случай, если у него появится повод написать ей.

Ему тогда и в голову не приходило, на какой большой риск он шел, держа эти вещи при себе. Ведь однажды Джина может наткнуться на них и он попадет в ситуацию, подобную той, с которой столкнулся сейчас.

Стоя перед ним в их номере, потерянная, но в то же время решительная Джина описывала события прошлой ночи, которые заставили ее спросить о Грэме Бонафере.

– Я не могла уснуть и подумала, что надо бы написать письмо, поэтому пошла искать бумагу. Я не смогла найти канцелярские принадлежности, но помнила, что ты хранишь их в своей папке, и решила взять оттуда листочек. Я достала один – и тут выпала открытка с адресом Вайолет и обратным адресом из «Отель де Рим». Ты не упомянул, что мы там останавливались, поэтому я позвонила им из любопытства, и они сказали, что для меня оставили сообщение. Некий Грэм Бонафер.

Дункан молча стоял, слушая все это. На его лице выступил пот. Он был в шаге от того, чтобы открыть правду, которую, как он предполагал, она уже знает. Если она зашла так далеко, то ничто не помешало бы ей поговорить с Грэмом, который рассказал бы ей всю историю от начала до конца. Но даже если они и не разговаривали, Джина, должно быть, сама дошла до определенных выводов. Ее брови нахмурились, глаза расширились, лицо одновременно выражало замешательство, страх, надежду и, как Дункан почувствовал, подобие нежности.

«Она не знает», – мелькнуло в голове. Значит еще есть шанс.

– Грэм – друг твоего отца. Бывший его ученик. Художник из Санта-Фе.

Дункан слегка удивился, что так буднично изложил эту информацию. Джина тоже казалась несколько обезоруженной его спокойным объяснением.

– И почему друг моего отца звонит мне?

– Джина, – мягко начал Дункан, пытаясь потянуть время, – я понимаю, что тебя сейчас одолевают смутные сомнения. Ты задаешься вопросом, не нарочно ли я спрятал эту открытку. И должно быть, думаешь, что если я это сделал – значит, я скрываю от тебя другие вещи.