Робин Хобб – Драконья гавань (страница 78)

Девушка подняла на нее взгляд:

– Да. И все эти оттенки тоже.

– И черный. И еще серебряный, если приглядеться внимательнее.

– Верно. И когда ты расправляешь крылья, там виден еще и зеленый, как будто поверх серебристого выложен другой кружевной узор. Я заметила, что его рисунок проступает теперь гораздо отчетливее.

– Рыбу, – напомнила Синтара, и Тимара со вздохом подчинилась.

– Ты что-то делаешь со мной или я изменяюсь сама по себе? – спросила девушка, когда драконица проглотила подношение.

А Синтара и сама толком не знала.

– Человек не может долго находиться рядом с драконами и избежать перемен, – ответила она. – Просто прими их.

– А дракон не может долго находиться рядом с людьми и не измениться, – напомнил Меркор, подошедший, чтобы встрять в их разговор и, возможно, проверить, не осталось ли лишней рыбы.

Поскольку еда уже закончилась, Синтару не так уж смутило его вмешательство. Но затем золотой нанес ей серьезное оскорбление, наклонив голову и тщательно обнюхав ее хранительницу.

– Тебе больно, девочка? – спросил он тихо.

– Немного, – буркнула Тимара и отвернулась, смущенная его вниманием.

Золотистый дракон перевел взгляд на Синтару. В его глазах, черных на черном, читалось обвинение.

– Ты не вправе не замечать этого, – предостерег он. – Связь действует в обе стороны. Что касается одного, касается и всех. Ты можешь вызвать большое недовольство среди хранителей.

– Что он имеет в виду? – вмешалась встревоженная Тимара.

– Дела драконов – это дела драконов! – отрезала Синтара.

Меркор девушке не ответил.

– Будет как с твоим именем, Синтара, – сообщил он прямо. – Я довольно долго не вмешивался, но потом взял ответственность на себя. Видимо, теперь мне придется взять на себя ответственность и за твою хранительницу.

Синтара расправила крылья и выгнула шею. Ее бахрома, которая однажды превратится в пышный шипастый воротник, вздыбилась. Но Меркор все равно оставался крупнее. Веселый блеск в его глазах лишь еще больше разгневал синюю.

– Ты никогда не получишь мою хранительницу! – прошипела она, неприкрыто угрожая ему ядом. – То, что принадлежит мне, моим и останется!

Тимара заслонила лицо руками и отступила на несколько шагов.

– Так проследи за этим, – любезно отозвался Меркор. – Обращайся с ней как подобает, и тебе не о чем будет беспокоиться, маленькая королева.

Эти слова вывели драконицу из себя. Она вытянула шею, широко разинув пасть. Меркор развернулся, его крыло хлопнуло, раскрываясь, и костяным суставом ударило Синтару по ребрам. Она без толку замахала на него собственными, не столь большими крыльями, попятившись назад. Тимара закричала. Вокруг них, по всему мысу, драконы поднимали головы и расправляли крылья, глазея на ссору. Хранители заметались, словно муравьи в растревоженной куче, перекрикиваясь друг с дружкой.

– Тебе нужна помощь, Синтара? – спросил Сестикан.

Крупный голубой самец приблизился к ним. Его крылья тоже были развернуты, бахрома на шее вызывающе стояла дыбом.

– Сестикан, нет! – надрывался его хранитель, но дракон не обращал на Лектера ни малейшего внимания.

Его вращающиеся глаза были прикованы к Меркору. Два дракона, расправив крылья и покачивая шеями, зло мерили друг друга взглядами.

– Я королева! Мне не нужна ничья помощь, – с презрением бросила Синтара. – Хранительница! Я хочу пойти к реке с чистой водой и привести себя в порядок. Бери свои мочалки и следуй за мной.

Это вовсе не отступление, сердито решила она, надменно удаляясь. Просто ее не заботит, что они скажут или сделают дальше. Она не позволит самцам драться за нее на земле, как будто подобное сражение может что-то доказать или завоевать ее расположение. Нет. Когда придет время, она воспарит в небо, и все самцы до единого будут спорить за нее и сражаться насмерть, добиваясь ее благосклонного взгляда. И когда останется лишь один, она взлетит еще выше и бросит ему вызов. Меркору никогда ее не одолеть.

– Может, ты сумеешь его урезонить.

Лефтрин сердито глянул на Скелли. Она поджала губы и отвернулась. Он не сердился на нее, но мысль о том, что Смоляного можно урезонить, вызвала у него раздражение. Утром капитан вышел на палубу и обнаружил, что за ночь баркас лишь еще глубже зарылся в ил. Пол-утра все, кто был в состоянии держать багор, пытались спихнуть корабль с мели. Яснее ясного, что баркас сознательно препятствует их усилиям. И все члены команды это понимали – смятение и тревога читались в их глазах.

Хранителям начало передаваться настроение команды. Лефтрину казалось это весьма странным: все они знали, что Смоляной – живой корабль, но мало кто в полной мере понимал, что это означает. Они, похоже, забыли, что в глубине души баркас сродни их драконам и вполне способен быть таким же вздорным. Или опасным.

Лефтрин оглянулся на Скелли, но та на него не смотрела. Девушка снова опустила багор за борт, уперлась в дно и теперь стояла наготове в ожидании приказа.

– Попробую, – понизил он голос, чтобы слышала только она. – Пойдем вместе.

– Подержи пока, ладно? – попросила Скелли Беллин, передав ей багор.

Следом за капитаном она отправилась на нос баркаса.

– Он же показал нам Кельсингру, – прошептала она. – Зачем ему это делать, а потом зарываться в ил? Зачем он добился, чтобы нам всем туда захотелось, а теперь отказывается стронуться с места?

– Не знаю, но мы напрасно теряем день. Еще немного, и драконы решат, что готовы идти дальше, а нам будет нужно следовать за ними. А не сидеть на мели.

– Что там случилось у драконов с утра?

– Понятия не имею. Какая-то перебранка. Думаю, ничего серьезного, раз все так быстро закончилось. Скорее всего, выясняли, кто главнее. Такое случается в любых группах – что у животных, что у людей. Или у драконов.

Лефтрин услышал собственные слова и вдруг осознал то, чего до сих пор не замечал. Драконы для него не были животными – в том же смысле, что и птицы или олени. Но и людьми тоже. Внезапно это показалось ему очень важным откровением. Раньше он делил всех существ на животных и людей. Но теперь в его жизни появились драконы. Когда, недоумевал Лефтрин, у него в голове выделилась для них отдельная категория? В начале этого похода он еще считал их животными. Удивительно разумными, говорящими, но животными. А теперь они стали драконами, не животными и не людьми.

И как же тогда быть со Смоляным?

Лефтрин встал на носу и уже собирался положить ладони на планширь. Кожа к дереву – ему всегда казалось, что так он отчетливее слышит корабль. Но сейчас капитан сложил руки на груди и замер, приводя в порядок мысли, задумавшись, многими ли из них он хочет поделиться с кораблем. Смоляной без труда вторгся в его сны. Какая часть повседневных мыслей Лефтрина открыта баркасу?

Скелли уже взялась руками за борт.

– Кельсингра была прекрасна, – произнесла она негромко. – Лучшее место, какое я способна вообразить. Мне там понравилось. И сейчас я хочу отправиться в Кельсингру. Так почему же, Смоляной, старина, мы сидим тут, в грязи? В чем дело?

Она не ждала прямого ответа на свой вопрос. Как и Лефтрин. Прямые ответы не в природе драконов, а они, как вдруг осознал капитан, имели дело именно с драконом. Сам он такой же хранитель, как и вся эта молодежь. Только его дракон внешне выглядит как баркас. Лефтрин уже тянулся к планширю, когда Смоляной ответил. Корабль содрогнулся всем корпусом. Чертыхнувшись от неожиданности, капитан изо всех сил вцепился в борт. Он висел, слушая смятенные крики команды и хранителей на палубе, а баркас дернулся еще раз. И еще. Смоляной приподнимался и опускался, снова и снова. Лефтрин ясно представлял, как его мощные лапы и перепончатые ступни распрямляются и переступают, – примерно так ерзают в грязи жабы, устраиваясь поуютнее. Но с каждым подъемом и толчком Смоляной еще и разворачивался.

– Что происходит?

Грефт подковылял к ним по палубе и тоже вцепился в планширь. За тонкими серебристыми губами хранителя виднелись стиснутые зубы, как будто его терзала боль.

– Не знаю. Погоди! – отрывисто бросил Лефтрин.

С его кораблем что-то происходило, и он хотел полностью сосредоточиться на Смоляном, не отвлекаясь на этого нагловатого юнца.

Вероятно, Грефт уловил намек, или же его заткнул взгляд, которым наградила его Скелли. Он угрюмо вцепился в борт, а Смоляной продолжил переступать по дну. Когда баркас наконец успокоился, Лефтрин выждал еще пару минут, прежде чем заговорить. Корабль развернулся так, что корма полностью освободилась от ила. Теперь будет довольно самого легкого толчка багров, чтобы снять его нос с мели.

Но самое главное, теперь нос Смоляного был направлен не в главное русло, а в приток с чистой водой. Капитан Лефтрин некоторое время обдумывал увиденное. Он пришел к выводу – и почувствовал одобрение своего судна.

– Все в порядке! – взревел он, перекрыв встревоженный гомон команды и хранителей, а затем, в потрясенной тишине, последовавшей за его криком, отчетливо произнес: – Мы чуть не двинулись по неверному пути. Вот и все. Кельсингра находится в верховьях этой реки, а не той.

– Но откуда ты можешь это знать? – возразил Грефт.

Лефтрин холодно улыбнулся ему:

– Мой живой корабль только что мне сказал.

Грефт махнул рукой на драконов, столпившихся на берегу.

– А они согласятся? – ехидно поинтересовался он.