Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 50)

– Прикрой меня, если папа спросит, ладно?

– Каким образом?

Нет, сегодня Майя точно пришибет эту девицу!

– Лорен! – шепотом завопила она. – Просто не шуми и ложись спать, ясно? Я напишу тебе, когда вернусь.

– Ну хорошо, хорошо. – Лорен сияла улыбкой. – Попроси прощения и помирись с ней, ладно? Вы обе как в воду опущенные ходите.

Справедливо ли это утверждение, Майя не знала, однако терять время на споры с Лорен не собиралась.

– Спокойной ночи, – сказала она. – И смотри, не съешь все мороженое, оставь мне хоть немного.

Лорен в шутку отсалютовала сестре и пошла наверх, а Майя выскользнула из дома через парадную дверь.

К тому времени, когда она добралась до парка, перед глазами у нее все пульсировало красным, ровно в такт биению сердца. Что это – любовь, страх или обыкновенная глупость, Майя не понимала, однако стоило ей разглядеть на парковке Клер, и оттенки красного заполыхали еще ярче.

Клер стояла, засунув руки в карманы толстовки. Голову закрывал капюшон, так что видно было только лицо. Лицо, которое Майя по-прежнему считала едва ли не самым прекрасным в мире.

– Привет, – сказала она, приблизившись.

– Привет, – поздоровалась Клер. Вся такая хмурая, холодная, сплошь синий и фиолетовый в противоположность жаркому алому костру, пламеневшему в груди у Майи.

– Привет, – повторила Майя, внезапно почувствовав себя так же глупо, как при первой встрече с Клер, когда от смущения она словно лишилась языка. – Я… Я просто хотела сказать. Про биологическую маму.

Клер указала подбородком на одну из скамеек.

– Присядем?

Кивнув, Майя последовала за ней.

– Ну, – вздохнула Клер, – рассказывай.

Майя пожалела, что не подготовилась к встрече заранее. Что говорить и, главное, как? И она рассказала Клер все.

О Грейс и ее ребенке, о Хоакине, Натали и отказе от усыновления. О ссоре с Лорен, о маме, лежащей на полу в луже крови. О том, как папа прилетел из Нового Орлеана в больницу и, увидев дочерей, заплакал. Майя рассказала Клер про сейф, конверт и адрес, про запланированную на завтра поездку и невозможность провести День семьи в центре. Когда слова закончились, Майя ощутила себя выжатой как лимон.

– Ясно, – сказала Клер. – А теперь, Майя, скажи, что ты чувствуешь в связи со всем этим.

Майя недоуменно заморгала.

– Что?

– Что ты чувствуешь? – Клер посмотрела ей в глаза. – Разве непонятно? Всякий раз, когда тебе страшно, когда в твоей жизни случаются важные события, ты бежишь.

– Я…

– Ты оттолкнула меня. – Голос Клер явственно дрогнул. – Нельзя вот так просто открывать и закрывать эту дверь. Сперва ты молчишь, а потом вдруг шлешь эсэмэски среди ночи. Черт, Майя, ты разбила мне сердце!

Сейчас, в темноте, Майя испытывала жгучий стыд.

– Я не хотела ничего разбивать, – произнесла она и внезапно вспомнила Хоакина. Почему так? Он не позволил усыновить себя тем двоим, кто любит его всей душой, и… – О нет! – охнула она шепотом. – Я делаю то же самое…

– Делаешь что? – не поняла Клер, но Майя уже плакала.

– То же самое, – всхлипывала она. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотела, чтобы ты знала – про маму, про все это. Я испугалась и… и запаниковала. Я не хочу… быть одна!

– Тише, тише, Май. – Пальцы Клер нежно гладили ее по лицу. Нежнее, чем Майя имела право чувствовать. – Что ты такое говоришь! Ты не одна, вокруг много людей, которые тебя любят, которым ты не безразлична.

– Прости меня, Клер, – повторила Майя. – Мне так жаль… Я так по тебе скучаю! Я тебя обидела, причинила боль. Думала, что причиняю боль только себе, но оказалось, что и тебе тоже. Прости…

– Все хорошо, – прошептала Клер. – Все хорошо, я тебя прощаю. – Она тоже плакала, а когда наклонилась, чтобы поцеловать Майю, та ощутила на губах обжигающе-соленый вкус их смешавшихся слез. – Все хорошо, – выдохнула Клер, – только не делай так больше, договорились?

– Договорились, – шепнула в ответ Майя и снова поцеловала ее, а потом заключила в объятья. – Я никогда, никогда от тебя не уйду.

– Как и я от тебя, – промурлыкала Клер, зарывшись лицом в ее волосы. – Я ведь тебе еще тогда сказала, что никуда не ухожу.

И пускай Майя не заслуживает такой щедрости, но этот подарок она заберет.

Хоакин

Он не сказал Марку и Линде, что едет на встречу с родной матерью. Жаждал поделиться этой новостью – хоть с кем-нибудь, – и все-таки промолчал. Не знал, как сказать. Ана заставила бы его анализировать чувства. Элисон, социальный инспектор, наверняка завела бы разговор про документы и правила. Бёрди… Ну, Бёрди просто отпадала. Хоакин не сомневался, что Марк и Линда по крайней мере его выслушают, но как смотреть в глаза людям, чьим сыном он отказался стать, и сообщать о своем намерении встретиться с биологической матерью, да еще после того, как они подарили ему автомобиль? Нет, ни за что.

Придется молчать, решил Хоакин. И, как выяснилось, совершил большую, просто огромную ошибку.

Он шел по коридору на урок английского. Свернул за угол и лицом к лицу столкнулся с Бёрди и Колином Моллером.

Они целовались; тонкая рука Бёрди обвивала шею Колина так же, как когда-то шею Хоакина. При желании он почти мог ощутить тепло ее кожи, жар губ, знакомый приятный аромат шампуня и душистого мыла.

Раньше Хоакин думал, что больнее сломанной руки ничего не бывает, но даже переломай он все руки и ноги разом, это все равно показалось бы каплей в море по сравнению с тем, какую боль он испытал, увидев Бёрди в объятьях Колина.

Хоакин растерянно попятился. Черт с ним, с английским, со школой и вообще со всей его жизнью. Надо убираться отсюда! Он метнулся к выходу, и тут вдруг его окликнули.

– Хоакин, подожди! – Марджори, подружка Бёрди, бросилась за ним, и он замер, вцепившись в дверную ручку. Грудь ходила ходуном, как тогда, когда он прижал Адама к стене, адреналин потоком хлынул в кровь, забивая все чувства. – Погоди! – крикнула Марджори, хотя он не двигался с места. – Хоакин, она просто хочет вызвать в тебе ревность. Колин ей даже не нравится!

Он невольно рассмеялся.

– А по-моему, очень даже нравится. – Провел руками по волосам. – Поздравь от меня счастливую парочку. – И сорвался с места. Марджори что-то кричала ему вслед, но Хоакин уже выбежал из школы.

Он никогда так не волновался, как в то субботнее утро, хотя виду не подавал. Принял душ, вымыл голову и надел рубашку, которую Бёрди подарила ему, когда они только начали встречаться. По словам Бёрди, она оттеняла его глаза. Глаза у Хоакина темно-карие, так что не очень понятно, каким образом синяя клетчатая рубашка может делать их выразительнее (словечко Бёрди, не его). С другой стороны, Бёрди хорошо разбиралась в таких вещах, поэтому он доверял ее мнению.

Интересно, у их мамы такие же глаза? А с его отцом она общается? Захочет ли она вообще видеть Хоакина и девочек, говорить с ними, или же он только послужит напоминанием о худших временах маминой жизни? Не решит ли она, что Хоакин перестарался, наряжаясь для нее? В прошлый раз, собираясь на встречу с ней, он надел свою любимую футболку с Человеком-Пауком (Человек-Паук тоже рос без родителей, как и Хоакин), но мама так и не пришла, поэтому, наверное, неважно, во что он одет.

Хоакин посмотрелся в зеркало, поправил воротничок. Каким же надо быть идиотом, чтобы изо всех сил стремиться найти женщину, бросившую своих детей так легко…

Марк и Линда завтракали на кухне и читали газеты. (Хоакин подозревал, что их дом – единственный на всей улице, куда до сих пор по утрам доставляют бумажные газеты.)

– Кто это у нас такой красивый по случаю субботы? – поддразнил Марк, увидев Хоакина. – В Центре искусств сказали прийти в парадной форме?

В любой другой день Хоакин воспринял бы шутливый тон Марка совершенно спокойно. В любой другой, но только не сегодня.

– Что, перебор? – встревожился он.

– Нет-нет, выглядишь отлично, – успокоил Марк. – Просто впервые вижу тебя нарядным.

После того как Марк и Линда подарили ему автомобиль, между ними и Хоакином что-то разладилось. Точнее, что-то разладилось у Хоакина. За прошедшую неделю он брал машину только дважды: один раз ездил на работу и один раз за продуктами по просьбе Линды, а все остальное время подарок стоял на подъездной дорожке – большая железяка, постоянное напоминание обо всем, что дали Хоакину его опекуны и за что он никогда не сможет расплатиться.

Чем больше они давали, тем громаднее казался мир, и Хоакин понимал, что ему нужен заборчик, ограда, перила – что-нибудь, чтобы не соскользнуть вниз. У каждого человека есть свой предел, но за три года жизни с Марком и Линдой их предела Хоакин так и не нащупал, и это сильно его беспокоило. Он рассчитывал, что его отказ от усыновления станет переломным моментом, что его вернут в интернат и он убедится, что сказка всегда заканчивается одинаково, а вместо этого Марк с Линдой взяли и купили ему машину.

Хоакин чувствовал себя героем видеоигры, игрушечным персонажем, что перепрыгивает с уровня на уровень, с лианы на лиану, гоняясь за сокровищем, до которого никак не дотянуться. Некоторым подросткам не удавалось продержаться так долго – у кого запас жизней заканчивался, у кого иссякала надежда. Хоакин, однако, был опытным игроком и знал, что каждый следующий уровень, каждая ниточка надежды, которую ему давали Марк и Линда, – это лишь новое, еще более трудное испытание, а что ждет в конце – и подумать страшно, ведь чтобы получить сокровище, сперва нужно убить дракона.