Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 13)

Сперва Хоакин не нашелся с ответом. Для него Марк и Линда максимально приблизились к понятию семьи, но Марк был евреем и не употреблял свинину, а Линда каждое полнолуние била в тамтамы на пляже. Ни тот, ни другая не сумели бы приготовить тамале, даже изучив подробный видеорецепт на ютьюбе, даже под руководством профессионального повара.

Потом до Хоакина дошло: Кристи не догадывается, что он приемный ребенок, и считает, что у него есть большая мексиканская семья, в которой к Рождеству делают тамале. Он не стал разубеждать девушку. Не смог заставить себя сказать правду.

На следующий день Хоакин принялся искать в компьютере лучшие заведения города, где готовят тамале, а в сочельник отстоял очередь вместе с другими покупателями. Бумажка в двадцать долларов, которую ему дала Кристи, надежно лежала в кармане толстовки. Парень за прилавком заговорил с ним на испанском, и Хоакину пришлось ответить: «No español»[9]. Он всегда повторял эту фразу, когда к нему обращались по-испански. «Ты – ни туда ни сюда, – однажды сказала ему Ева, одна из сводных сестер. – Белые всегда будут видеть в тебе мексиканца, а ты даже по-испански не говоришь». По Евиной интонации Хоакин понял, что она считает это чудовищным недостатком. Не согласиться с ней он не мог.

В конце концов Хоакин принес тамале домой и спрятал в дальнем углу морозильной камеры, зная, что Марк и Линда ни за что туда не полезут. Когда в понедельник он отдал обещанное блюдо Кристи, та пришла в полный восторг, а Хоакин ее возненавидел – за то, что вынудила его пойти на этот шаг.

Тогда-то Бёрди с ним и заговорила.

– Ты готовишь тамале? – поинтересовалась она, едва Кристи скрылась за дверями учительской. (В учительской Хоакин побывал ровно один раз и был страшно разочарован.)

– Нет. – Хоакин даже не подозревал, что Бёрди стояла у него за спиной, замерев в неподвижности, словно ястреб, высматривающий добычу. Внезапно он почувствовал себя крохотной мышкой. – Я просто купил их для нее.

– Ну разве ты не прелесть? – сказала Бёрди и улыбнулась. – С Новым годом, Хоакин.

На протяжении следующих двухсот шестидесяти трех дней они были вместе. Это было счастливейшее время в его жизни.

Бёрди любила людей, любила, когда они вели себя неловко или неприлично – например, от волнения делались болтливыми или смущались, не умея скрыть свое смущение. Она часто смеялась, но всегда беззлобно, а если не высыпалась, то была раздраженной и злой, чем вызывала у Хоакина еще больше нежности.

Раньше он не сознавал, насколько ему не хватает положительных эмоций – радости, удовольствия от чего-либо – чего угодно. По словам Аны, психолога, к которому его отправили Марк и Линда, он подавлял собственные чувства, чтобы в будущем оградить себя от боли. И только с появлением Бёрди Хоакин понял, что давно не испытывал счастья, что маленькие вспышки тепла, которые пробегали по позвоночнику, когда Бёрди ему улыбалась, обжигают и одновременно вызывают приятное ощущение. Все равно как если бы он держал в ладони тающий кубик льда. Хоакин к такому не привык.

Он влюблялся в Бёрди постепенно, переступая с одного камешка на другой, пока благополучно не вошел в безопасную гавань ее объятий. Пожалуй, теперь он понимал суть выражения «Дом – это не место, а человек». Бёрди стала для Хоакина стенами и крышей, кровом, который не хотелось покидать.

Однако у нее были свои стремления и желания. Бёрди хотела того, чего Хоакин ей дать не мог. Она собиралась переехать в Нью-Йорк и заниматься финансами. Получить степень MBA в Уортонской школе бизнеса. Выучить итальянский и провести в Риме как минимум год. Обо всем этом она говорила с уверенностью, что именно так все и случится и что Хоакин будет рядом с ней. Когда же он пытался заглянуть в будущее, то не видел вообще ничего.

Как-то раз Бёрди пригласила его в гости на ужин. Ее родители всегда относились к нему хорошо, и Хоакин называл их мистер и миссис Браун, хотя они просили называть их Джуди и Дэвид. После ужина миссис Браун достала семейные фотоальбомы. Бёрди постоянно повторяла: «О боже, мам!», но было видно, что ей приятно.

Хоакин просмотрел все фотографии. Бёрди в младенчестве и в первый учебный день каждого года. Бёрди на каждое Рождество и Хеллоуин. Бёрди без двух передних зубов. Бёрди в костюме чирлидера, а через год – в мантии ученого. Бёрди, в чьей улыбке ни тени фальши. Бёрди, у которой нет сомнений в том, что за нее придут поболеть и порадоваться, которой ни разу не приходилось просыпаться в одном доме, а засыпать в другом.

И Хоакина охватило страшное, невыносимое чувство, что дать ей эту жизнь он никогда не сможет. Некому рассказать Бёрди про его успехи, некому поделиться забавными историями о нем – она ведь обожает такое, – или показать детские фото. В доме Марка и Линды много фотографий, но это, конечно, не одно и то же. Бёрди хотела весь мир, нет, точнее, нуждалась в целом мире. Она так привыкла. Эти снимки – ее карта, и, глядя на них, Хоакин понял, что плывет без руля и ветрил, что лишь сбивает Бёрди с пути.

Хоакин по себе знал, каково это, когда тебя тянут вниз, и слишком любил Бёрди, чтобы так с ней обойтись. На следующий день он сказал, что между ними все кончено.

Сцена была ужасная. Поначалу Бёрди решила, что он шутит, потом плакала и кричала, кричала и плакала, а Хоакин даже не сказал «прости», потому что если просишь прощения, значит, ты виноват, а виноватым он не был. Он попытался ее обнять, но она ударила его по руке. Так паршиво ему, наверное, никогда еще не было. Вернувшись домой, Хоакин сразу направился в свою комнату, рухнул на постель и с головой накрылся одеялом.

Вечером Марк и Линда поднялись к нему и сели по обе стороны кровати, точно он был книгой, а они – подставкой, которая его – книгу – держит, не дает упасть.

– Звонила Джуди Браун, – тихо произнес Марк. – Ты как?

– В порядке, – отозвался Хоакин, не высовывая головы. Пусть бы лучше они ушли, думал он, ибо нет ничего хуже, когда с тобой хотят поговорить, а нужные слова в твоей голове даже не родились.

Вскоре Марк и Линда удалились. Хоакин еще острее ощутил собственное одиночество, но, по крайней мере, это чувство было ему хорошо знакомо. Одиночество, можно сказать, утешало.

Разумеется, он и Бёрди виделись в школе. Глаза у нее распухли от слез, она вся кипела и, проходя по коридору, лишь метала на него яростные взгляды. «Ты полный придурок», – заявила лучшая подружка Бёрди, Марджори, подкараулив его возле шкафчиков. «Я знаю», – только и сказал Хоакин. Марджори посмотрела на него с удивлением и сердито умчалась.

А назавтра Элисон, социальный инспектор, закрепленный за Хоакином, пришла к ним домой и сообщила, что у него есть две сестры, которые хотели бы познакомиться с братом.

Была птичка[10], а теперь – две опустевших ветки.

– Странно, правда? – В ожидании заказа Грейс и Хоакин сидели за столиком, а Майя отправилась к стойке за салфетками. – В смысле, мы только что познакомились и уже как ни в чем не бывало трескаем бургеры.

Хоакин постарался сесть ровнее. Глядя на прямую спину Грейс, он казался себе сутулым увальнем.

– Не нравятся бургеры? Через дорогу подают буррито, а если…

– Нет-нет, я про другое. – Улыбка Грейс была жесткой, стальной, словно выкованной в огне. Хоакин отнесся к этому с уважением. Ему хватило ума промолчать. – Я имела в виду, что это довольно необычно, вот и все, – продолжала она, в то время как вернулась Майя. В руках она держала крохотные бумажные контейнеры с соусами, а салфетки зажала под мышкой. – Вроде бы тут полагается что-то сказать, а что говорить, я не знаю.

– Я знаю, – решился Хоакин. Майя плюхнулась за столик с другой стороны от него и, вздохнув, подогнула под себя одну ногу. – Я… в общем, я пытался гуглить…

– Да? – хихикнула Майя. – Я тоже.

Хоакин был уверен, что их поисковые запросы немного отличались, однако ничего не сказал.

Как это – иметь сестер?

Возненавидят ли меня мои сестры?

Что чувствуешь, когда у тебя есть сестра?

Почему кто-то предпочел мне моих сестер?

Как разговаривать с сестрами, чтобы им понравиться?

– Да уж, от гугла тут толку мало, – сказала Майя, расставив перед собой соусы.

– Смотри-ка, – Хоакин показал пальцем на один из контейнеров, – ты взяла две порции майонеза.

– Ужас, знаю, – согласилась Майя. – Дома меня постоянно из-за этого дразнят, но что поделать, люблю я жареную картошку с майонезом. Самое прикольное, что во всех остальных блюдах я майонез прямо ненавижу, а вот…

– Нет, я… Я тоже люблю жареную картошку с майонезом, – уверил Хоакин. Вклиниться в Майин монолог было нелегко. Она сыпала предложения телеграфной строкой, без всяких знаков препинания.

– Да ты что? – удивленно воскликнула Майя.

– Я тоже люблю, – вставила Грейс. – Для меня нет ничего вкуснее. Родители считают, что это отвратительно.

В воздухе повисла пауза – все трое обменялись взглядами, – потом Майя ухмыльнулась от уха до уха.

– Ну вот, между нами уже есть связь. Нас сплотил майонез!

– Это только начало, – пообещал Хоакин, а Грейс поднялась, чтобы раздобыть майонеза на всех.

Когда принесли заказ, стало проще: вместо разговоров можно занять рот едой. Хоакин по-прежнему не представлял, что сказать, и просто слушал щебет сестер. Слушать было легко; девушки болтали о семьях и школе, а он в основном лишь кивал.