Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 52)

Но тогда почему же он лежит в гробнице с давно покойным юристом и его женой, под обстрелом?

(4)

Брокуэлл молод, хоть и стал старше с прошлого фильма. Он романтик. Умный романтик. В нем нет ничего от д’Артаньяна. Его армейские начальники сочли канцелярскую должность наиболее подходящей для такого, как он, то есть человека образованного и подслеповатого. А он решил, что хочет испытать военную службу не с точки зрения канцелярской крысы (только с более пышным названием), но с точки зрения мужчины и воина. «Любой мужчина плохо думает сам о себе, если не бывал солдатом», – сказал некогда доктор Джонсон[57], а Брокуэлл очень любит крепко сколоченные изречения великого доктора. Значит, он и станет солдатом – в истинном смысле этого слова. Встретится с врагом лицом к лицу. Нажав на рычаги – он знает нужных людей в нужных местах, – он умудряется перевестись в артиллерию, и потому он здесь. Несмотря на все лишения и невозможность побыть в одиночестве, жизненно необходимом ему по природе, он не жалеет, что перевелся. Он даже не жалеет, что подвергает себя опасности; он и жизнью готов рискнуть, чтобы испытать все сполна, хоть и предпринимает все возможные меры, чтобы не погибнуть. Он в гуще великих событий своей эпохи, насколько возможно. Он, впрочем, жалеет, что не видит людей, которых пытается убить.

В отличие от большинства артиллеристов он знает, во что палит. В студенческие годы он два месяца путешествовал по Европе, стараясь посмотреть как можно больше. Он передвигался на велосипеде, иногда на поезде, с рюкзаком за плечами. Посетил он и великую твердыню учености, бенедиктинское аббатство Монте-Кассино. Там он видел выставленные для обозрения тысячу четыреста томов – труды Святых Отцов и исторические хроники. Он дивился огромной библиотеке, сокровищам монастыря, свидетельствам того, как здесь много веков сохраняли культуру Западной Европы. Понял, что такое бенедиктинский устав и что в нем подразумевалось под дисциплиной интеллектуальной жизни. Почувствовал, как не хотелось средневековым монахам уничтожать греческие рукописи, которые они не могли прочитать, и подозревали, что в них содержится всяческая умственная греховность. В общем, он узнал все, что можно было узнать из путеводителей и от экскурсоводов, обращавшихся к туристам, от которых нельзя было ждать понимания роли Монте-Кассино в создании североамериканского образа жизни и сочувствия этой нелегкой задаче. Туристы гордились своим образом жизни, но пользовались его преимуществами довольно бездумно. Увиденное настолько захватило Брокуэлла, что он остался в городке Кассино еще на несколько дней, чтобы узнать побольше.

То, что он узнал тогда и вспоминает сейчас, лежа в гробнице нотариуса – он, часть силы, превратившей великий монастырь в кучу щебня, – дарит ему надежду. Что с того, что монастырь разрушен – уже в который раз? Разве его не разрушали многажды – ломбардцы, сарацины, норманны? Разве не пережил он великое землетрясение и не был вскоре разрушен опять, по меркам истории практически вчера – французами в 1799 году? Сокровища монастыря, несомненно, вывезли, как только стало ясно, что союзники вот-вот вторгнутся в Италию; их вернут на место, и великие стены будут снова воздвигнуты, когда кончится эта война. Вновь установят великолепные двери Дезидерия. Можно бомбами измельчить в щебенку физическую сущность Монте-Кассино, но дух Монте-Кассино неуничтожим. И он, Брокуэлл Гилмартин, скромный преподаватель Университета Уэверли в далекой Канаде, – сопричастник этого духа и останется таковым до конца своей жизни.

(5)

Хвала Господу за хитроумные достижения современной кинематографии! Пока мой отец размышляет об истории, я, вдумчиво глядящий на сцену, вижу, как его воспоминания оживают на огромном экране с мозаикой изображений. И хорошо, потому что я не знал того, что знал Брокуэлл, и его размышления мало что сказали бы мне, если бы я не видел тут же на экране и ломбардцев, и сарацин, и норманнов, и французов, и всех прочих разрушителей, занятых своим делом, и если бы не понял, что они, по сути, одни и те же люди – разнятся одеждой и оружием, но едины в своей решимости погубить цивилизацию, где бы ее ни нашли. В истории всегда находятся те, кто жаждет (по причинам, которые считает весомыми) разрушить, насколько можно, то, что построили терпеливые, непобедимые солдаты цивилизации и культуры. Все потому, что они ценят другие вещи и поклоняются другим богам.

Такова история цивилизации: строят, разрушают, отстраивают заново. Век за веком. Не потому, что цивилизация движется скачками, а потому, что она никогда не стоит на месте, даже если вроде бы уничтожена.

Но не все разрушители – солдаты. Некоторые – идеалисты, любители лезть не в свои дела. Вроде тех, кто в девятнадцатом веке рвался перенести все научные сокровища Монте-Кассино в построенную по последнему слову техники Национальную библиотеку в Неаполе, где за ними ухаживали бы трудолюбивые технологи по самым передовым архивным методикам того времени. Какой же бесстрашный воин положил конец этому дурацкому проекту? Не кто иной, как Уильям Юарт Гладстон, британский премьер-министр и непоколебимый столп англиканской церкви. Правда, удивительно, что такой человек вдруг заступился за бенедиктинские рукописи? Но Гладстон был необычным политиком – он обладал воображением. Его волновала не роскошь, которой окружен настоятель Монте-Кассино: настоятели аббатства уже много веков были большими шишками в католической церкви, подчинялись только лично папе римскому и имели право при служении торжественной архиерейской мессы переменять последовательно семь драгоценных митр. Экран заполняет лицо Гладстона, похожее на морду льва, и я вижу в нем человека, одержимого романтической идеей преемственности истории и упорного интеллектуального поиска. Семь драгоценных митр – это в своем роде очень хорошо, но лучше всего их воспринимать как символы и атрибуты непрерывной духовной и интеллектуальной традиции.

Неужто эта традиция в самом деле идет от великого святого, Бенедикта Нурсийского?[58] Брокуэлл (мне кажется недопустимой вольностью именовать его «Брокки» – оставлю это имя для употребления родителей и престарелых тетушек) определенно так не думает. Когда Бенедикт – тогда еще не святой, а просто энергичный ревнитель веры – решил основать монастырь, он выбрал место на горе Кассино, потому что там когда-то стоял храм Аполлона, сохранившийся до шестого века нашей эры. Первым делом Бенедикт приказал разбить изображение бога и уничтожить его алтарь. И сам был среди разбивавших.

Изгнал ли он полностью Аполлона с горы Кассино? Он так думал, но мы вправе задаться вопросом – а не продолжал ли аполлонический дух жить под бенедиктинской рясой? Жизнь не делится на черное и белое, даже если так считают великие мудрецы вроде Бенедикта. Разве его сестра, известная позже как святая Схоластика, не основала свой собственный женский монастырь в пяти милях от Монте-Кассино и не встречалась с братом раз в год для обсуждения священных материй? Как ни тяжел был пятимильный путь, женский дух все же утвердил себя в Монте-Кассино. Не улыбался ли при виде этого Аполлон (где бы он ни был в то время)? Даже Бенедикт не смог изгнать женское начало из обиталища богов, хоть и отогнал его на пять миль от своего Дома Господня.

Свет духовный, как знал тогда (и, вероятно, знает до сих пор) Аполлон, не является достоянием только одного пола. А Бенедикт и его последователи дорого заплатили за то, что им это никогда не приходило в голову. Впрочем, они сильно продвинулись по своему пути, особенно если учитывать, что шли они на одной ноге.

(6)

Что же он такое, Брокуэлл Гилмартин, лежащий без сна в чужой гробнице, не в силах сомкнуть глаз после артобстрела и удивительного спасения? Что он собой представляет? Молодой канадец. Крохотный винтик в огромной машине, сейчас явно нацеленной на уничтожение великого памятника культуры, который ничего не значит для воюющих, кроме того, что мешает союзным войскам двигаться на Рим. Брокуэлл обречен своей эпохой встать в ряды разрушителей, но надеется, если переживет войну, вернуться на работу в университет и снова стать созидателем. Поскольку он канадец, он обречен быть провинциалом, как те новозеландцы, которые первыми превратили монастырь в кучу щебня. Но и у нас, провинциалов, размышляет он, есть свое место, причем важное, ибо мы не обманываемся мыслью, что судьбы мира и мировой культуры полностью зависят от нас. Другие – французы, англичане, даже поляки, – вероятно, лелеют некое заблуждение в этом духе. Американцы уж точно, поскольку они прирожденные крестоносцы, уверенные в собственной правоте, даже когда очень смутно представляют, во имя чего сражаются. Но мы, провинциалы, побуждаемые десятком причин, из которых даже не все полностью ошибочны, пристроиться в хвост очередного крестового похода – тоже в своем роде вдумчивые зрители, мы созерцаем политические и культурные конвульсии и, возможно, менее пристрастно оцениваем важность того, что творится у нас на глазах.

Нет, я не Гамлет…[59] Литературный ярлычок, весьма уместный для молодого преподавателя.

Если я выживу на войне, думает Брокуэлл, я все еще буду стоять в самом начале своей жизни и карьеры, какой бы она ни оказалась. Что же за мир уготовали мне эти разрушители и упразднители?