Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 24)

(11)

Сэмюэл – на подъеме. Он заметен среди приверженцев радикальной партии, которых в городке все больше, ибо все больше местных предпринимателей перестают быть арендаторами графа или держат договор аренды на такой долгий срок, что граф им ничего не сделает, пока они исправно платят. Реформа и религиозное диссидентство – две политические силы Траллума, с которыми приходится считаться. Местные жители, знающие историю, припоминают, что в 1745 году ни единая душа не встала под знамя принца Карла Эдуарда, к негодованию обитателей замка. Сэмюэл становится олдерменом и благодаря деловой сметке и дальновидности так хорошо проявляет себя, что его выбирают мэром города. Обитатели замка возмущены таким переворотом. Первый нонконформист в истории, ставший мэром в Уэльсе! Подумать только! Алая мантия и золотая цепь мэра сидят на его невысокой осанистой фигуре лучше, чем на его предшественниках, которые спокон веку были ставленниками графского замка. Идя по официальному делу, облаченный в длинную мантию и подбитую мехом треуголку, он так дробно перебирает коротенькими ножками, будто катится на колесиках.

Судьба сражает Сэмюэла в самом зените. Я знал, что она так поступит, – ведь при жизни я был театральным критиком, а от отца унаследовал хорошее чутье на драматические сюжеты. Судьба настолько привержена штампам, что поражает Сэмюэла в три самых предсказуемых места: семью, гордость и моральные устои.

Начинается с семьи. Томас покрывает фамилию Гилмартин позором в глазах добродетельных горожан. К этому времени он успевает дослужиться до главного лакея в замке и выгодно торгует «длинными огарками» – статья дохода, прилагаемая к этой должности. Сэмюэлу не по душе, что его брат – профессиональный кланяльщик и лизоблюд, но Сэмюэл ничего не может сделать по этому поводу и порвать с братом тоже не может. Однако Томас много лет вовсю пользовался и другой привилегией главного лакея – соблазнять самых хорошеньких горничных, работающих в замке. Об этом знает весь город, но молчит, за исключением разговоров поздно ночью в баре «Зеленого человека» или намеков на чаепитиях в молельне. В этих двух местах о безнравственности Томаса упоминают часто.

В городе не принято говорить вслух о таких вещах; точно так же никто не говорит об отвратительных закоулках, называемых на местном языке «затворами», вдоль которых жмутся друг к другу с десяток человеческих жилищ и штуки три кирпичных будок-сортиров. Здесь обитает самая беспросветная нищета. Кое-кто из числа практичных прихожан молельни порой предпринимает вылазки сюда, прихватив корзинку самого необходимого для здешних несчастных женщин и голодных детей, но этого недостаточно, чтобы совсем уничтожить «затворы». Возможно, средства от них и не существует в этом мире с его безумной экономикой. Возможно, для их упразднения нужно совершить революцию в человеческой душе, сделав каждого трудолюбивым, благоразумным, порядочным и любящим. Как смеялся бы над этой идеей старина Гераклит! Если кто-то процветает, то должен существовать и антипод процветания. Именно эту роль играют «затворы» Траллума, как и любые другие трущобы в любом поселении размером больше деревеньки.

Все начинают говорить о хобби Томаса, причем с негодованием, когда одна девушка умирает. У него в обычае, когда очередная хорошенькая подчиненная в слезах шепчет ему о своих опасениях, отправлять ее к местной знахарке, Старухе Нэн, живущей неподалеку у перекрестка под названием «Лавка бренди». У Старухи Нэн есть верное снадобье от беременности – она варит его сама из трав и продает доверенным покупателям по гинее за флакон. Но последняя фаворитка Томаса поступила нетактично – после выкидыша, вызванного на слишком позднем сроке, у нее началось заражение крови, и она, ко всеобщему ужасу, умерла прямо в спальне для горничных в замке. Скрыть эту историю от графини не удалось. Графиня разгневалась и приказала, чтобы управляющий графа мистер Форестер Адди разведал подробности дела. И Томас нынче в опале. Мистер Адди счел, что отдавать виновного под суд было бы ошибкой – ведь он брат мэра, и мэру, отправляющему должность мирового судьи, пришлось бы либо судить собственного брата, что было бы ужасно, либо отказаться его судить, что было бы тоже ужасно, но в другом плане. Но Томаса выгоняют со службы, и скандальная новость у всех на устах.

Когда братья встречаются, кажется, что это Сэмюэл опозорен. Томас же пребывает в отличном расположении духа. Сэмюэл, конечно, не может позвать этого совратителя к себе домой: во-первых, потому, что он совратитель, а во-вторых, может быть, еще и потому, что он слуга в замке, хоть и брат. Привести брата в «Особняк» он тоже не может, поскольку тот слуга, сколько бы ни было у него денег в кубышке. Итак, пришлось впустить его в ратушу под покровом ночной темноты, через боковую дверь, и встретиться с ним в «Гостиной мэра», вовсе не шикарных апартаментах, как можно подумать по названию. Сэмюэл указывает брату на стул и бегает взад-вперед, чтобы хорошенько разозлиться для предстоящего разговора.

– Блудник! – восклицает он, нависая над Томасом и пронзая его гневным взглядом.

– Ты всегда находил для меня самые суровые слова, Сэм, – говорит Томас. Похоже, он считает себя пострадавшей стороной. – Много лет назад ты меня проклял, и я этого не забыл. Конечно, я тебя простил. О да. Но ты же знаешь, что говорит Писание о человеке, проклинающем своего брата. Ты всегда был жестоковыен, Сэм.

– Томмо, я тогда сказал, что ты сам обрекаешь себя на проклятие, и я был прав! Хорошенькое дело! Мне удалось скрыть от мамы, но, кроме нее, все графство знает, и знает теперь, что ты за человек.

– Ну не все графство. От силы несколько сплетников.

– Да, всё. В прошлое воскресенье в молельне мне пришлось слушать, как проповедник приглашает помолиться за «одного из наших братьев, понесшего тяжкий удар». А я при этом сидел прямо под амвоном, на скамье для диаконов, рядом с другими уважаемыми людьми! Ты думаешь, мне было приятно? Я мэр, причем первый мэр-нонконформист, ты понимаешь? И тут мне рассказывают, что в церкви Девы Марии священник с амвона говорил о горе графини, которая известна добротой к своим горничным и потеряла одну из них при обстоятельствах, неудобосказуемых в храме! Ох, Томмо, ты нас по-настоящему опозорил.

– Я не понимаю, при чем тут ты вообще.

– Не понимаешь? Надо полагать, ты этого набрался в замке. Разве англичане знают, что такое семья. Мой собственный брат!

– Только по отцу.

– Ты думаешь, об этом кто-нибудь помнит? Твоего отца крестил водой и Святым Духом ученик самого Джона Весли!

– В семье Весли теперь есть незаконный отпрыск, ты об этом знал? Как ты думаешь, он от Святого Духа? У меня хотя бы нет бастардов, насколько я знаю.

– Хватит! У тебя на совести смерть девушки!

– Это, конечно, несчастье. Но она его сама на себя навлекла. Я не мог от нее отделаться. Ей все время хотелось еще и еще. Я ее не принуждал. Хорошая девушка, но дура.

– Господь да простит тебя, бессердечный ты мерзавец! Но довольно об этом. Что ты намерен делать?

– Ну, мистер Адди оказался не настолько понимающим человеком, как я ожидал, так что меня выпнули. Вероятно, устроюсь где-нибудь поблизости.

– Ничего подобного! Ты уберешься из города и из графства.

– Ну, если ты настаиваешь. Надо полагать, при некоторой помощи извне я могу перебраться куда-нибудь. Я думал, ты меня из-за этого хотел повидать.

– А, так ты, значит, пришел за деньгами? А куда делось отцовское наследство?

– Тебе не понять, Сэм. В моем кругу иногда играют на высокие ставки.

– Азартные игры?

– Сэм, если гости играют, слуги тоже не могут не играть. Это практически вопрос чести – поддержать нужный тон в обществе. А мне не везет ни в карты, ни в кости.

– И ты, значит, ждешь, что я тебя выручу?

– Слушай, Сэм. Давай не будем проповедовать, будто мы в молельне, и поговорим прямо. Когда умер отец, ты унаследовал бизнес и половину денег, так?

– И еще все расходы, и содержание мамы – между прочим, она твоя мама в гораздо большей степени, чем моя, – а по нынешним временам я вынужден крутиться изо всех сил.

– Как же, знаем. Между прочим, Сэм, о тебе говорят в замке. Я даже слышал, как его сиятельство сказал одному неудачливому игроку: «Возможно, вам удастся взять взаймы у нашего мэра: он чрезвычайно добр». Он, конечно, шутил, но в этой шутке была доля правды. Все знают про тебя и твои железные дороги и торговлю. Смею предположить, что у тебя хватило бы денег купить кого-нибудь из местной знати, и даже не одного. Так что не жалуйся мне на бедность. Я готов выслушать разумные доводы.

– А что для тебя разумные доводы, братец? У тебя есть план, я точно знаю. Не будем ходить вокруг да около. Сколько ты возьмешь, чтобы убраться и чтобы тебя здесь больше не видели?

– Конечно, я задумывался о своем будущем. Ты знаешь, Сэм, мне очень подошло бы держать небольшой паб. Очень многие из нас, покинув службу, идут в трактирщики.

– Паб, говоришь? Какой? Я по глазам вижу, что ты его уже присмотрел.

– По удачной случайности чуть поодаль отсюда есть неплохой паб. Думаю, расстояние тебя устроит. Ты слыхал про «Купца из Алеппо», в Карно? Он продается.

– «Купец из Алеппо»?! Это не паб! Это загородный отель, да еще из дорогих. И просят за него, надо думать, соответственно.