Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 21)

Нет-нет, эта сцена не для Нюхача, она для меня. Я чувствую, как ледяная вода струится по моей собственной голове, по моему лицу и смывает слезы.

Путник снова подает голос:

– Я крестил тебя как дитя Христово, водой и Святым Духом, но теперь у меня другое весьма сильное намерение – дать тебе и новое имя. Ты предпочитаешь какое-нибудь определенное имя?

– Я весьма доволен тем, которое у меня уже есть, – упрямо говорит мальчик.

– Но я уже объяснил, что время и история забрали у тебя то имя. Ты умеешь писать?

– Нет, не умею ни читать, ни писать и очень хотел бы научиться, – отвечает мальчик.

– Тогда слушай, мой мальчик, ибо Господь вложил мне в душу весьма сильное намерение. Ты вошел в Христову семью, по-настоящему и по правде, но я хочу, чтобы ты вошел и в мою семью. К несчастью, у меня нет детей; это всегда было для нас с женой предметом скорби, смиренной, но искренней. Хочешь ли ты стать моим сыном?

Ответ написан на лице у мальчика.

– Тогда снова склони голову к воде. Именем Господним нарекаю тебя Весли Уильям Гилмартин. Итак, с нынешнего дня ты зовешься Весли Гилмартин.

Они уверенным шагом выступают в сторону Малуйда – уже показалась колокольня церкви этого селения. Мальчик снова обращается к путнику, – похоже, он не полностью удовлетворен:

– Я благодарен тебе, отец. Но что это за имя – Гилмартин? Я никогда не слыхал такого.

– Видишь ли, сын мой, это на самом деле не валлийское имя, хоть я и считаю себя валлийцем. Это шотландское имя, с далекого севера, где жили мои предки пару поколений назад. Ты научишься английскому языку, и сохранишь валлийский, и будешь моим подмастерьем.

– Ремесло? О, как я желал бы обучиться ремеслу! А какому?

– Когда я не странствую, трудясь на ниве Господа и Джона Весли, я торгую тканью. Покупаю добротную валлийскую фланель и отсылаю в Шотландию, где есть на нее спрос. Это называется шотландский промысел, и ты ему научишься. Научишься ткацкому ремеслу.

Так ткач-проповедник и его подмастерье входят в Малуйд. Позавтракав хлебом и элем, они выступают в двадцатимильный путь, ведущий в Лланвайр-ин-Кайр-Эйнион, ныне рекомый Лланвайр-Кайерейнен.

(7)

До сих пор сюжетная линия фильма шла по прямой, но сейчас она разбивается – кажется, знатоки вроде Алларда Гоинга называют это параллельным монтажом. В левой верхней части широкого экрана я вижу молодого Весли Гилмартина, трудящегося за ткацким станком; станок огромен, и на брусе, который постоянно у ткача перед глазами, надпись по-валлийски: «Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды»[12]. Однако в случае юного Весли это не совсем так, ибо я вижу, что благодаря заботам жены ткача он растет, становится крепким и сильным.

В правой нижней четверти экрана Весли у очага склонился над книгой; он учится английскому языку и письму, хотя так и не овладевает в совершенстве ни первым, ни вторым.

А что же показывает левая нижняя часть экрана? Это, должно быть, ярмарочные дни, когда Томас Гилмартин посещает окрестные городки – Траллум, Ньютаун, иногда Берью, – закупая красную фланель, основу своей торговли. Фланель такая красная, что краснее не бывает, – именно этот цвет предписан для нижних юбок и для тяжелых плащей валлийских женщин; кроме того, она считается превосходным средством от ревматизма и «болезни шерстяной нитки», как здесь называют туберкулез. Томасу достается лучшая красная фланель, потому что он торгует честно и дает хорошую цену. Весли ездит с ним, помогает грузить вьюки на лошадь, которая перевозит купленный товар за семь миль через горы.

А в правой верхней части я вижу Томаса, проповедующего под открытым небом, как когда-то делал Джон Весли и как завещал делать своим ученикам. Слушатели в тяжелой одежде и гамашах, типичных для фермеров; некоторые в блузах с кокеткой, украшенной тонкой вышивкой; многие женщины в тяжелых широкополых остроконечных шляпах, древнем атрибуте валлийского костюма. Эти шляпы, которым нет сноса, передаются от матери к дочери. В дождь и в вёдро Томас вместе с мальчиком стоят на улице и во всю глотку поют гимн на одном из двух языков, пока не соберется толпа достаточно большая, чтобы проповедовать ей слово Господне.

Тут я вижу применение другого кинематографического приема: весь экран черный, кроме одного лица – какой-то грешник растрогался до того, что проливает слезы раскаяния. Эти люди очень страстно относятся к религии; их исповедания веры, как и их исповеди, произносятся вслух и часто красноречивы.

(8)

Что же дальше? Еще немного искусного монтажа: я вижу, как Томас Гилмартин состарился и принимает смиренную христианскую кончину. Молодой Весли, которого так по-прежнему и зовут, хотя он уже немолод, обещает отцу на смертном одре, что продолжит его дело проповедника, хоть и объявляет себя недостойным, ибо не имеет такого дара, какой был у Томаса. Но он все равно встает на колени, чтобы получить отцовское благословение, и с тех пор путешествует по городам, закупает фланель и проповедует в меру своих способностей. Он серьезен; он не стремится быть красноречивым, но иногда обретает красноречие простоты.

Я наблюдаю эту сцену – печальную, хоть Томас и уверяет родных, толпящихся у кровати, что умирать в обетовании вечного блаженства отнюдь не печально, – а в другой части экрана мне показывают, как Молодой Весли заботится о своих детях – старшем Сэмюэле и младшем, которого тоже зовут Томас. Молодой Весли был женат дважды; его сын от первой жены, по-видимому, примерный юноша, вполне довольный перспективой продолжать шотландскую торговлю отца. А вот сын от второго брака – бунтарь, желающий лучшей участи. Он хочет поставить ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей к богатству, и знает, как это сделать: он собирается пойти в услужение.

– Но почему? – спрашивает Сэмюэл, когда мальчики ложатся спать. Они спят в одной кровати.

– Потому что я желаю лучшей жизни, чем эта, – отвечает Томас. – Ты думаешь, я хочу гнуться над станком, пока у меня не вырастет горб, как у отца? Ткач! Сэм, ты хочешь быть ткачом?

– Наш отец уже давно не ткач. Ткачи на него работают. Он ни перед кем не ломает шапки. Неужели ты хочешь ломать шапку, быть холопом? Где твоя мужская гордость?

– Я готов ломать шапку перед людьми, которые помогут мне продвинуться наверх. Я хочу попробовать жизнь, Сэм. Не хочу до самой смерти только прясть, да ткать, да нагружать вьюки на лошадь, да таскаться в Шотландию, да торговаться, да слушать, как скаредные шотландцы обзывают меня скаредным Таффи[13]. Красная фланель скоро выйдет из моды, Сэм, помяни мои слова.

– Ну, пока еще не вышла. И нечего тебе насмехаться над отцом. Он преуспевает. Когда он скончается – как и все мы в свой черед, и дай Бог ему долгих лет, – он оставит нам кругленький капиталец, и часть достанется тебе. Как ты сможешь быть слугой, имея свои деньги?

– Быть слугой – отличное ремесло. Посмотри на Джесси Фьютрелла. Ты думаешь, у него нет своих денег?

– Ну и ладно. Если ты хочешь быть как Джесси Фьютрелл и копить шиллинги, обсчитывая хозяина, – валяй, и будь проклят!

– Сэм! Я и не ожидал услышать от тебя проклятие. Я скажу папе.

– Я тебя не проклинал, дурачина ты эдакий. Я выражался в богословском смысле, хотя тебе, вероятно, этого не понять. Я сказал… я имел в виду… что если ты пойдешь по этой безрассудной дорожке, то несомненно обречешь свою душу на вечное проклятие.

– Ах так? Ты, значит, богословом заделался? Ну что ж, я тоже способен к богословию. Желаю лучше быть у порога в доме господина, нежели жить в шатрах веслианцев[14].

– Томмо, ты искажаешь Писание! Я не желаю делить постель с человеком, искажающим Писание. Мало ли что ему ночью в голову придет!

– Ну так вылезай из постели.

– О нет, дорогой мой лакейчик. Сам вылезай!

И Сэмюэл дает Томасу хорошего пинка, так что тот слетает с кровати на пол, где и проводит ночь.

Почему? Потому что его тянет к хорошей жизни, а единственный путь туда лежит через вход для слуг в господском доме. Ездя с отцом в Траллум, Томас видит изящные кареты сельской знати, чистокровных коней, кучеров, лакеев в прекрасных ливреях. Он запомнил все ливреи и теперь может определить, из какого дома лакей, – как нынешние мальчишки узнают марки автомобилей. Томас больше всего радуется, когда видит карету из замка, с двумя кучерами на козлах и двумя лакеями на запятках, а в карете сама графиня, а порой даже и граф; он будто никого не замечает, но время от времени утомленно касается пальцем полей элегантной шляпы, отвечая на реверанс какой-нибудь встречной женщины. Граф владеет почти всем городом; эти люди – его арендаторы; он в целом добрый помещик, и его любят.

Томас Гилмартин когда-то назвал отца нынешнего Томаса знатоком родословных; пышность и великолепие сельской знати будоражат воображение Томаса-младшего и будят в нем честолюбие. Он приводит отца в ужас, повторив переиначенную цитату из Писания: он заявляет, что желает лучше быть у порога в доме господина, нежели жить в шатрах веслианцев!

Это кощунство! Каин восстал, несомненно!

Молодой Весли делает все, что может. Он задает Томасу-младшему хорошую взбучку, ибо кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; но взбучка не помогает. Отец читает сыну наставления, но Томас-младший шутя побивает его Писанием: он приводит массу цитат, говорящих о том, как похвально быть добрым и верным слугой, и отец не может подыскать столько же цитат в пользу обратного. Мать рыдает, брат бушует, но Томасу-младшему безразличны слезы и слова. Он думает лишь об изящном сюртуке с пуговицами, на которых вытиснен герб благородного семейства, о шляпе с кокардой и о ежедневном бритье.