Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 18)

(2)

Первые сцены фильма изображают совершенно ужасную погоду. Мы на горном перевале, окруженном чернейшими утесами из аспидного сланца; по ним яростно хлещет дождь, гонимый то туда, то сюда своенравными порывами сильного ветра. Над горами – сумерки, но на перевале уже настала ночь. Все это сопровождается музыкой; композитор явно дал себе полную волю, но буйство оркестра – всего лишь аккомпанемент к буйству погоды. Гром грохочет и отражается эхом от грифельных склонов ущелья, через которое проходит тропа – кажется, лучше приспособленная для горных баранов, чем для людей. Но я… да, я кое-как различаю очертания одного путешественника, пешего; он бредет, спотыкаясь в темноте и ища опоры для ног там, где дорогу когда-то покрывали ныне смытые водой щебенка и тонкий слой почвы. Время от времени путник сбивается с тропы, но далеко не уходит, поскольку путь слишком узок и стеснен крутыми стенами, по которым могла бы подняться лишь горная коза.

Путешественник промок до нитки. Его фризовый плащ пропитан водой, а с широкой треугольной шляпы, примотанной к голове длинным шарфом, льется через все три шпигата. На нем кожаные гамаши и крепкие сапоги, но они так же тяжелы от воды, как и плащ. Кто он – храбрец или просто отчаявшийся человек? Если он сейчас же не найдет укрытия, то погибнет в этой буре.

Но вот, кажется, укрытие? Это, должно быть, деревня или небольшой поселок – единственная улица, на которой стоят штук девять домов; таких жалких лачуг этот опытный путешественник не видывал во всех своих скитаниях по Уэльсу. Он подходит к одной хижине, к другой, но везде выбиты даже те редкие окна, что когда-то были проделаны в грубых каменных стенах, и нигде не видать ни единого признака жизни.

Не видать, но, кажется, слыхать? Из одной унылой полуразрушенной хижины доносится звук, и, приблизившись, путешественник узнает его. Кто-то играет на арфе.

Я вздыхаю. Неужели это очередной фильм, в котором валлийцев изображают чрезвычайно музыкальным и поэтичным народом, смягчающим тяготы своего бытия песнями о любви, доблести и мечтах? Слава богу, нет. Арфа бренчит, и под ее аккомпанемент кто-то поет похабную песню, повествующую о мерзкой похоти и грязных желаниях плоти, и каждый пошлый намек, каждое непристойное слово сопровождаются взрывами хохота. К своему глубокому удивлению, я понимаю этот древний язык – даже предъявленный мне лексикон, место которому в сточной яме. Я говорю себе, что загробная жизнь полна сюрпризов. Путник внезапно приостанавливается; похоже, он не уверен, сможет ли вынести компанию, которой приятна такая песня. Но очередной порыв ветра чуть не сбивает его с ног, и он понимает, что выбора у него нет. Он нашаривает кожаный ремешок, приподнимающий деревянную задвижку двери; ветер с грохотом распахивает дверь, и путник вступает внутрь.

(3)

Это явно постоялый двор, но такого сурового приюта человечество не видывало с тех пор, как трактирщик отказал в ночлеге Марии с Иосифом. Помещение невелико и освещено лишь жалким огнем очага; но оно битком набито людьми, и в нем тепло – не столько от очага, сколько от их тел.

Арфист, он же певец, обрывает грубую песню на середине строки; он стар, чудовищно грязен и, очевидно, слеп, так как глаза у него прикрыты кожаным козырьком. Все остальные гости – человек десять или двенадцать – крупные мужчины, глядящие на нашего путника с мрачным недоверием. Это валлийские горцы; в них нет ничего примечательного, кроме того, что все они рыжие – не морковного цвета, распространенного во всех кельтских странах, но темно-рыжего, который, если их отмыть, можно было бы назвать каштановым.

– Позволено ли мне будет здесь укрыться? – спрашивает путник на вежливом валлийском. – Ночь весьма непогожая.

После долгой неприветливой паузы один из собравшихся отвечает:

– Может, позволено, а может, и нет. А ты кто такой будешь?

– Я путешественник, иду по делам своего господина. Меня звать Томас Гилмартин.

– А кто такой этот твой господин и отчего посылает тебя в такие места в такую ночь? – спрашивает самый крупный из собравшихся, великан даже среди этих горцев.

– Мой господин – Господь наш Иисус Христос, и я пришел сюда, как прихожу всюду, чтобы делать Его дело, которое никогда не кончается, – отвечает путешественник безо всякого страха.

– Не слыхал про такого, – говорит великан. – В наших краях у него земель нет.

Остальные рыжие гогочут и повторяют друг другу шутку: «В наших краях у него земель нет!»

– Значит, я должен вам о Нем поведать. Но нельзя ли мне сперва немного обсохнуть? Я весь промок. И еще, нельзя ли здесь купить какой-нибудь еды? Я ничего не ел с утра, а иду весь день.

– А, ты, значит, можешь заплатить? Слишком гордый, чтобы просто так попросить поесть, а? Где ты, по-твоему, оказался, коротышка?

– Я надеялся сегодня дойти до Малуйда, но где я сейчас – не знаю. Это где-то рядом?

– До Малуйда еще мили две, и тебе сегодня туда не дойти. А может, и вовсе не дойти. Ты в Динас-Мавдуй. Это название тебе о чем-нибудь говорит?

– Ну, значит, благословение Господне на Динас-Мавдуй. Можно ли мне остаться здесь до утра?

– Благословение Господне ничего не значит в Динас-Мавдуй. Если ты этого не ведаешь, ты просто глупец.

– Я ведаю только, что иду из Долгелла и держу путь в Лланвайр-Кайерейнен – Сверкающий Лланвайр, как его еще называют, – чтобы там продолжить свою работу. Я что, сбился с пути? И скажу вам, что благословение Господне имеет такую же силу здесь, как и в любом другом месте, что бы вы ни говорили.

Теперь отвечает слепой арфист. С виду он похож на пугало, но голос у него красивый, низкий и мелодичный:

– Динас-Мавдуй – место не благословений, а проклятий, хозяин. Ты не знаешь, с кем говоришь. Это Ругатель Джемми, самый черный сквернослов и мастер проклятий даже в этом проклятом месте. Так что можешь засунуть свое благословение себе в задницу поглубже – когда оно понадобится тебе снова, то выскочит через рот, всё в говне.

Рыжие страшно довольны этой остротой, и арфист кивает, услышав их смех. И продолжает – он явно подпевала Ругателя Джемми:

– Джемми может ругаться пять минут без запинки, не переводя дух. От его ругани выцветет черная ряса священника. Последний священник, зашедший сюда, сбежал, заткнув уши.

– Да, это воистину грозные проклятия, – говорит путник. – А не соблаговолит ли он продемонстрировать мне образец своего искусства? В свое время я слыхивал славных проклинателей, и хоть теперь проповедую против ругательства, ибо оно – дьяволова работа, все же разбираюсь в проклятиях.

– Разбираешься? – переспрашивает арфист. – Методистский проповедник? Как же это ты в них разбираешься, осмелюсь спросить?

– Вы явно ничего не знаете о методистских проповедниках, – говорит путник. – Мы не какие-нибудь церковные священники, что учились в колледже и от рождения до смерти живут в удобстве, в шикарных домах. Мы по большей части спасенные – ветви, выхваченные из огня, – и прежде, чем взять на себя Господень труд, были весьма великими грешниками. Точно вам говорю. Вы, обитатели Динас-Мавдуй, явно не бывали в иных краях. Я сужу по вашим словам, что вы не слыхали про Господа нашего Иисуса Христа, чье имя звучит во всей вселенной. Ваши уши заткнуты, чтобы не слышать Его гласа. Я-то знаю. Мои уши тоже были заткнуты, но Он умеет и будет кричать сильнее, чем вы затыкаете уши. Мне Он кричал так, что я уже не мог не услышать. Ну что, могу я послушать вашего отменного проклинателя?

Ругатель Джемми подался вперед, упершись руками в колени и расставив локти. Он сделал великанский вдох и затянул арию виртуозной ругани и богохульства.

Валлийский язык, подобно ирландскому и шотландскому гэльскому, весьма подходит для непристойных ругательств и зловещих проклятий. По духу своему это язык Средних веков, эпохи, когда ценилось соленое и острое словцо, но кельты внесли в него поэзию и риторическое великолепие, обогатили его чутьем на рифму и ассонанс, благодаря которым валлийская поэзия – непереводимое чудо изобретательности и тончайшей музыки. Я знал об этом, но до сих пор только с чужих слов, так как не понимал валлийского и был вынужден брать на веру то, что читал в книгах. Заметьте, что я воспринимаю текст не только глазами – я слышу его; думаю, именно это делает меня хорошим критиком, чье мнение часто отличается от всеобщего. Но теперь, смотря этот фильм, я понимаю: валлийский язык, после не знаю скольких поколений, снова стал моим. Я улавливаю не только смысл диатрибы ругателя Джемми, но и обертона, и намеки, и восхищаюсь ими. В необычайно сильных выражениях он сообщает, что именно путник может сделать со своим Господом, и разрабатывает эту тему в причудливых деталях, которые, несомненно, являются плодом долгих размышлений. Его богохульство – не импровизация. Это творчество человека с мощной фантазией. Кроме того, Джемми вынослив: он выпаливает свой монолог единым духом, и, судя по всему, легкие у него сильные, как у великого певца, и дыханием он управляет не хуже.

(4)

Путник, откинувшись назад на стуле, одобрительно слушает, и когда Джемми завершает изящной концовкой, путник вместо аплодисментов стучит посохом по полу.

– Отлично, Джемми, – вежливо говорит он. – Отлично для горца, чей интеллект не получил развития. Если найдешь айстедвод[11], на котором состязаются ругатели, можешь попытать счастья. Я и сам в свои лучшие дни совсем ненамного превосходил тебя, а уж я был отменным проклинателем, прежде чем обрел спасение, вот что я тебе скажу.