Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 70)
– Возлюбленные мои, сегодня мы собрались здесь перед лицом Господа и перед лицом сего собрания верных…
Уж и компания подобралась! На невестиной стороне, кроме мамуси, один только Клемент Холлиер, а на стороне жениха довольно много народу: возможно, родственники, хотя, скорее всего, также члены советов директоров и бизнес-партнеры.
– …чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака.
Засим я выполнил это намерение, не переставая удивляться тому, как коротка венчальная служба и как просты и неизбежны ответы в отличие от нудной клоунады, которую приходится выполнять при разводе. Под конец я по долгу службы призвал Господа преисполнить Марию и Артура особым духовным благословением и благодатью, даровав им так прожить сию жизнь, чтобы в жизни будущего века войти в Царствие Божие. Думаю, никогда еще, произнося эти слова, я не чувствовал себя так двусмысленно.
Свадьба была утренняя – снова стремление Артура сделать все «как положено». За ней последовал прием – или угощение, называйте как хотите, – в одной из комнат, которые «Душок» иногда предоставляет для этой цели. Зала, отделанная резным дубом, была полна торжественной академической мрачности. Мамуся держалась как королева на придворном балу, милостиво привечая – как она явно думала, в европейском, венском стиле – бизнес-приятелей Артура, которых, кажется, всех звали мистер Шурумбурум и миссис Кактотам. Мария сняла фату и повязала платок по фасону, положенному замужней женщине. Ерко уже сильно напился и был очень разговорчив.
– Поп Симон, вы видали монисто? – спросил он. – Как вы думаете, сколько оно стоит, а?
Он дышал мне в ухо теплом и спиртовыми парами, называя немыслимую сумму.
– Я сам его сделал; у меня ушла целая неделя, по многу часов каждый день. Я вам скажу очень важную вещь: все это золото – выкуп за Марию! Кроме цепочек, их я сделал из кое-каких вещей, что остались от Марииного отца. Ну вы знаете, выкуп – то, что Артур мне заплатил как ее дяде, чтобы на ней жениться. Вы скажете, это невиданное дело, но так заведено у цыган, потому что Артур богатый и
Я мог сказать только то, что это неслыханная щедрость. Холлиер нас слушал; он молчал, и вид у него был кислый. Но Ерко со мной еще не закончил.
– Скажите, поп Симон, что это за церковь у вас такая? Я знаю, вы хороший поп – настоящий, очень большой силы, – но я смотрю вокруг, и что я вижу? Где Беби Исус? Нигде нет! Ни картинки, ни фигуры. За алтарем куча старых святых, но ни Беби Исуса, ни его матушки. Разве в этой церкви не знают Беби Исуса?
– Ерко, Беби Исус тут повсюду, можете не сомневаться.
– Я его не видел. Я хочу видеть, тогда поверю.
Ерко зашлепал прочь – налить себе еще шампанского, которое он пил большими глотками.
– Вот видите, – сказал я Холлиеру. – Я, кажется, согласен с Ерко: свидетельства веры в наших церквах должны быть более наглядными. Наша вера слишком утонченна – мы ее утончили до того, что скоро и вовсе ничего не останется.
– Чепуха, – сказал Холлиер. – Вы ничего подобного не думаете. От подобных мыслей один шаг до пошлейших гипсовых статуэток. О Сим, как я все это ненавижу. Весь этот этнографический колорит напоказ – выкуп за невесту, босые ноги. Сейчас мы пойдем хороводом под залихватские вопли, разливая вино из кубков.
– Я думал, вы в своей стихии. Дикая душа как она есть. Залихватские вопли и необузданное веселье.
– Только если все это не показное. А так это похоже на танец-заклинание дождя, какие индейцы пляшут для заезжих политиков.
Он, кажется, все еще не оправился после нервного срыва, так что я не стал ему противоречить. Но мои собственные мысли в точности отвечали его словам.
– Извините, – сказал он. – Мне нужно произнести тост за невесту, а необходимость произносить речи на меня всегда плохо действует.
Но он зря беспокоился: многочисленные господа Шурумбурум и дамы Кактотам были настоящие канадские WASP-ы и вряд ли собирались петь или разуваться. Распорядителем церемоний был Пауэлл, актер. Через несколько минут он призвал всех собравшихся к молчанию, чтобы Холлиер мог произнести речь. И Холлиер произнес ее; мне почудилась в его словах мрачность, неуместная для свадьбы, но за сами слова я был ему благодарен.
– Дорогие друзья, мы собрались по радостному случаю, и мне выпала особая честь – произнести тост за невесту. Я делаю это с глубочайшим чувством, ибо я люблю ее как учитель, для которого она была самым благодарным и способным из учеников. Я скажу вам, что учитель может стать великим только с великими учениками. Мария дала мне возможность превзойти самого себя и удивить самого себя. То, что я вложил в нее – мне глупо было бы скромничать, преуменьшая свой вклад, – она достойно вернула, приумножив и согрев истинной теплотой. Сейчас Марию окружают ее две семьи. Ее мать и дядя, ярко выраженные представители древней культуры, идущей с Востока. И мы с отцом Даркуром, преданные слуги другой культуры, которая стала для Марии родной и которой Мария принесла великие дары. Одна мать,
Шурумбурумы и Кактотамы вежливо зааплодировали: кажется, речь Холлиера слегка сбила их с панталыку. Скорее всего, они ожидали услышать типичную речь благодушного дядюшки с шутками и прибаутками. Затем последовала речь Артура, которая отнюдь не разрядила обстановку. Он сказал, что жениться – значит принять участие в опасной игре с высочайшей ставкой: можно достичь полноты жизни – или, наоборот, обеднить ее, втиснуть в узкие рамки. Эта игра – для подлинно зрелых игроков.
Речи женихов на свадьбе всегда ужасны, но эта повергла меня в особенное замешательство.
Когда речи закончились и настало время уходить – я, как священник, знаю, что уйти нужно до того, как все заметно напьются и заведут семейные ссоры или ввяжутся в кулачные драки, – я пошел прощаться с Марией.
– Надеюсь, мы снова увидимся в следующем семестре, – сказал я, поскольку ничего более оригинального мне в голову не пришло.
– Я пока не знаю. Я, может быть, возьму академический отпуск на год, чтобы привыкнуть к замужеству. Но я вернусь. Клем правильно сказал: это мой дом, а вы – моя семья. Спасибо вам, милый Симон, за то, что обвенчали меня с Артуром, и за весь прошедший год. Я очень многому научилась у вас и у Клема.
– Рад слышать.
Но тут моя Мария скорчила дразнящую, проказливую гримаску, какой я никогда у нее не видел.
– Но я все-таки думаю, что самому важному меня научил Парлабейн.
– Чему вы могли научиться у этого разбойника?
– «Не будь другим, если можешь быть собой».
– Но вы этому научились у Парацельса!
– Я это прочитала у Парацельса. Но научилась я этому у Парлабейна. Понимаете, Симон, он тоже был мятежным ангелом.
Холлиер вышел вместе со мной – такой убитый, что я боялся оставлять его одного.
– Вам лучше пойти домой и отдохнуть, – сказал я.
– Я не хочу домой.
Это я мог понять. Общество матушки Холлиера не лучший вариант для человека, чья любимая только что вышла замуж за другого. Пора мне высказаться:
– Слушайте, Клем. Ни мне, ни вам нет смысла утопать в жалости к себе. Мы обладали Марией в той мере, в какой могли, и сами отдали ей все, что позволяли нам природа и обстоятельства. Не будем тешить себя горько-сладкими радостями отречения. Никаких там «То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше…»[129]. Мы должны быть собой и понимать, что мы такое: мы – мятежные ангелы. Во всяком случае, мы можем надеяться, что мы – именно они, а не просто два глуповатых немолодых профессора, хнычущих о несбыточном.
– Но какой же я дурак! Почему раньше не догадался!
– Клем, не гневите фортуну. Вы думаете, что потеряли Марию. А я скажу, что вы от нее удачно освободились. Помните, что