Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 243)
– Это женская солидарность. Господи, как я ненавижу женщин!
– Можешь меня ненавидеть, дело твое, – сказала Гвен. – Но пойди навстречу Шнак. Потом будешь ее ненавидеть сколько хочешь.
– Гвен права, – сказал Уолдо. – Я сказал «час», но вполне может выйти и два. Давайте пока это оставим.
–
Судя по звукам, Герант ушел весьма недовольный.
– Не переживайте! Нам только сцену появления меча отыграть! На сегодня сойдет! – крикнул Уолдо, но Герант не ответил, а значит, не смягчился.
Шнак отправилась в туалет и вытошнила в унитаз съеденный сэндвич и выпитый кофе. Обед превратился в желчь у нее в желудке. Она обтерла лицо, умылась холодной водой, вернулась к себе в грим-уборную и стала смотреться в зеркало. Чертова Шнак. Противная малявка. Герант, конечно, прав.
Он меня никогда не полюбит. Не за что. Я люблю Геранта еще больше, чем Ниллу, а он меня ненавидит. Еще бы! Коротышка. Тощая. Волосы ужасные. Морда крысиная. А ноги! Зачем Нилла велела мне надеть черный жакет и эту белую блузку? Конечно, он меня терпеть не может. Я просто жуткая уродина. Почему я не похожа на Ниллу? Или на эту Марию Корниш? За что Бог меня так не любит?
В дверь постучали, и заглянула девица на побегушках (самая хорошенькая).
– Шнак, пятнадцать минут, – сказала она. – Мы все за тебя болеем. Все девочки будут тебя ругать.
Шнак огрызнулась, и девица исчезла.
Следующие пятнадцать минут Шнак твердила себе, более или менее повторяясь, как она себя ненавидит. Ее опять позвали – на сей раз в дверь, и она пошла вниз, через сценический подвал на сцену и в оркестровую яму. Вот они сидят – тридцать два негодяя, сговорившиеся ее уничтожить. Они ей мило кивали; концертмейстер и Уоткин Бурк, сидевший у клавесина, шепнули: «Ни пуха».
Нилла велела, если при выходе Шнак на дирижерское место будут аплодисменты, развернуться и поклониться. Никто не хлопал, но краем глаза Шнак увидела, что семь экзаменаторов расположились там и сям в зрительном зале, а в первом ряду, прямо у нее за спиной, с полной партитурой на коленях и фонариком в руке, сидит ненавистный Пфайфер. Ну и место выбрал, подумала она.
Загорелась и погасла красная лампочка сценариуса, и тут же медленно и мрачно моргнула, как глаз морского чудовища, диафрагма телекамеры, стоящей прямо перед дирижерским местом и призванной передавать каждое движение Шнак на мониторы в глубине сцены – для режиссера, хора и разных звуковых эффектов за сценой.
Шнак постучала по пюпитру, подняла палочку – личную палочку Гуниллы, сделанную на заказ и, видимо, врученную ей сегодня в качестве талисмана, – взмахнула, и первый таинственный аккорд увертюры окатил ее как волна.
Оркестр, понимая, что она трусит, но ничего не зная о ее ненависти, играл хорошо. Пятнадцать тактов в медленном темпе, и занавес поднялся, открывая Волшебное озеро. Перед ним стояли Оливер Твентимэн в роскошном одеянии Мерлина и Ганс Хольцкнехт в доспехах и плаще Артура. Мерлин обратился с заклинанием к волнам, и – чуточку не вовремя – великий меч Калибурн поднялся над недвижными водами. Артур схватил его, и магия меча ожила. Все вроде бы шло хорошо, но тут Шнак постучали – почти ударили – по спине, а когда она не отреагировала, раздался громкий свист, и голос профессора Пфайфера завопил:
– Стоп! Стоп! Повторите с буквы «D», пожалуйста!
Шнак уронила палочку, музыка смолкла.
– Что случилось? – спросил голос Уинтерсена.
– Я хочу прослушать заново с буквы «D». Они играют не то, что написано в партитуре.
– Мы внесли небольшое изменение на репетиции, – сказал голос Гуниллы. – Добавление в партии деревянных духовых.
– Я говорю с дирижером, – отрезал Пфайфер. – Если вы внесли изменение, почему оно не отражено в представленной партитуре? Повторите, пожалуйста, с буквы «D».
Так что музыку повторили с буквы «D». Хольцкнехт, в начале довольный своим выступлением, совсем не обрадовался неожиданному бисированию. Оливер Твентимэн одарил профессора Пфайфера чарующей улыбкой через рампу, словно снисходя к капризу ребенка, и профессору это не понравилось.
Однако спорный кусок повторили, и все шло хорошо до конца увертюры. Ее показывали через сетчатый прозрачный занавес, для таинственности; когда его стали поднимать, он не послушался, но зацепился за переднюю правую кулису, и раздался ужасный треск рвущейся материи. Занавес перестали поднимать, и сбоку сцены появились Гвен Ларкин и крупный мужчина с длинным шестом. Мужчина отцепил занавес от помехи. Это не напугало ни рабочих сцены, ни певцов, привыкших к подобным накладкам, но обдало холодом сердце Шнак, уверенной, что безжалостный враг и это поставит ей в минус.
Когда Герант потом дико кричал, что это представление было подобно «Вечеру в опере» братьев Маркс[389], он преувеличивал. Конечно, число различных неполадок явно превысило средний уровень. Но больше всего представлению мешал профессор Пфайфер, который потребовал в общей сложности семи повторений на том – вполне справедливым – основании, что музыка не совсем соответствует нотам, присланным ему три недели назад. Когда он не свистел сквозь зубы – громко, как полицейский, – требуя остановить представление, то слышно бормотал, жалуясь на недостаток света, мешающий делать пометки. В результате опера вместо рассчитанных двух с половиной часов, не считая антракта, заняла много больше четырех; певцы пали духом и пели не лучшим образом. Лишь крепкие профессионалы в оркестре невозмутимо пилили, дудели и теребили струны все четыре часа – и неплохо, учитывая обстоятельства.
Шесть из семи экзаменаторов сдались задолго до конца репетиции. Они услышали вполне достаточно, услышанное им понравилось, они съели вкусный обед и готовы были закруглиться и вернуться домой. Но профессор Пфайфер не отрывался от партитуры; он, кажется, ни разу не поднял глаз на сцену и явно злился, когда действие прерывалось из-за каких-нибудь технических проблем. Поэтому никто не заметил, что последней сценой дирижировала не Шнак, а Уоткин Бурк прямо из-за клавесина. Шнак пропала; в оркестре подумали, что ей стало плохо, и совершенно не удивились.
Но даже они удивились, когда через пожарный выход с правой стороны зрительного зала донеслась сирена; из двери на просцениуме появилась Гвен Ларкин, соскочила со сцены, ринулась к пожарному выходу, открыла его и впустила четырех человек с носилками; они пробежали мимо сцены, оттоптав ноги профессору Пфайферу, и исчезли в служебной двери с левой стороны. Музыка продолжала звучать, хоть и запинаясь, пока, еще через несколько секунд, те же четверо не появились снова, таща носилки, на которых лежало накрытое одеялом тело Шнак. Сцена в это время заполнилась людьми – актеры в костюмах, несколько техников, девицы на побегушках, Артур и Мария во главе с Пауэллом сбились в кучу у рампы. Шнак пронесли перед ними – Даркуру, сидящему в темной глубине зала, подумалось, что они смотрят словно со стен артуровской крепости, но их изумление и горе были вовсе не театральными, а настоящими, смешанными с ужасом. Небольшая процессия достигла двери, носилки исчезли, и сирена «скорой помощи» затихла вдали.
Конечно, поднялся шум – такой, как бывает только в театре при непредвиденном повороте событий. Что такое? Почему? Что случилось? Что делать?
Уолдо Харрис призвал всех к порядку и объяснил, что произошло. Когда Шнак не появилась на дирижерском месте в начале последней сцены, одна из девиц на побегушках отправилась посмотреть, что случилось, не нашла Шнак в ее комнате и заглянула в дамский туалет. Шнак лежала там на полу без сознания.
Неужели она пыталась покончить с собой? Никто не знал, и нельзя было так думать, пока врачи не скажут точно, что произошло. Мисс Интрепиди объявила: если это самоубийство, то она лично не удивлена, принимая во внимание, как с бедной девочкой обращались весь день. Вокруг мисс Интрепиди немедленно собрались единомышленники и принялись роптать на профессора Пфайфера, который об этом не знал и не обращал внимания. Ему не терпелось продолжить экзамен.
– Это прискорбно, но, может быть, не критично, – заявил он. – Мы можем удалиться на совещание и потом принять решение. У меня множество вопросов, особенно по либретто. Где мы можем уединиться?
– Но мы не можем продолжать экзамен в отсутствие соискателя, – сказала Пенелопа Рейвен.
– Мы уже наэкзаменовались до тошноты, – вмешался Джордж Купер. – Давайте присвоим ей ученую степень, и дело с концом.
– Присвоим ей ученую степень, когда мы еще не получили ответов на важнейшие вопросы? – возмутился Пфайфер. – Я отнюдь не удовлетворен.
– Следует признать, что обстоятельства необычные, – сказал Уинтерсен. – Нельзя сказать, что мы подошли к делу безответственно. Мы уже целый день потратили. Я уверен, мы можем прийти к согласию.
– Я согласен! Выдвигаю предложение: счесть представленную работу и обязательное сценическое исполнение достаточными для присвоения степени, – сказал Франсеско Бергер.
– Извините! Это моя привилегия как внешнего экзаменатора! – воскликнул профессор Пфайфер.
– Ну тогда, ради бога, воспользуйтесь ею, – огрызнулся Купер. – Это нелепо! Девушка, может быть, мертва или умирает.
– Я прекрасно понимаю, что соображения гуманности могут кое-кого подталкивать к поспешному решению. Но, по моему опыту, подобные соображения редко бывают рациональными. Мне хотелось бы провести этот экзамен надлежащим образом; я считаю, что следует отложить решение на неделю и за это время прослушать еще как минимум два представления.