Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 199)
– Пауэлл – эгоистичный негодяй.
– И при этом, не исключено, великий человек или же великий артист, что совсем не то же самое. Как Рихард Вагнер, который тоже был эгоистичным негодяем. Помнишь, как он использовал и водил за нос несчастного короля Людвига?
– Людвиг был жалким безумцем.
– И благодаря его безумию у нас теперь есть несколько великолепных опер. Не говоря уже о совершенно безумном замке Нойшванштайн, который обошелся баварцам буквально в королевское состояние и окупился уже раз двадцать, просто привлекая туристов.
– Ты ссылаешься на кусок мертвой истории и на отвратительный скандал, который тут совершенно ни при чем.
– История не бывает мертвой, потому что она все время повторяется, хотя и не одними и теми же словами, не в одном и том же масштабе. Помнишь, мы на артуровском ужине говорили про воск и форму? Воск человеческого опыта – всегда один и тот же. Это мы штампуем его разными формами. Одержимость, роднящая художника и его покровителя, стара как мир, и я думаю, что тут ты ничего не изменишь. А ты говорила с Артуром?
– Ты не знаешь Артура. Когда я поднимаю эту тему, он говорит, что я должна иметь терпение, что омлет не сделаешь, не разбивая яиц, и все такое… Он совершенно спокоен и ничего не понимает.
– А ты сказала ему, что он влюблен в Пауэлла?
– Симон! За кого ты меня принимаешь?
– За ревнивую женщину, например.
– Думаешь, я ревную к Пауэллу? Я его ненавижу!
– О Мария, неужели ты ничему не научилась в университете?
– О чем ты?
– Вот о чем: ненависть баснословно близка к любви, и оба этих чувства означают одержимость. Слишком сильно подавляемые страсти иногда перекидываются в свою противоположность.
– Мои чувства к Артуру никогда не перекинутся в противоположные.
– Смело сказано. А что же ты чувствуешь к Артуру?
– А разве не видно? Я ему предана.
– Эта преданность тебе очень дорого обходится. Впрочем, преданность всегда дорого обходится.
– Эта преданность обогатила мою жизнь так, что не выразить словами.
– Кажется, ты заплатила тем, что до брака было тебе дороже всего на свете.
– Даже так?
– Да, так. Насколько ты продвинулась в работе над той неопубликованной рукописью Рабле, которую нашли в бумагах Фрэнсиса Корниша? Я помню, как ты была счастлива, когда она нашлась – благодаря этому чудовищу, Парлабейну, – и Холлиер тогда сказал, что это будет твое становление как ученого. Ну вот, прошло около полутора лет. Как подвигается твоя работа? Насколько я помню, Артур преподнес тебе рукопись как свадебный подарок. Вот это важный момент: жених дарит невесте то, что потребует приложения всех ее сил и талантов. Что-то такое, что может значить для нее даже больше, чем этот брак. Репутация ученого и особая слава – практически в кармане. Опасный подарок, но Артур рискнул. Так чем ты занималась все это время?
– Училась жить с мужчиной, училась управлять этим домом, а он – полная противоположность цыганской
– Не забывай, именно Артур перевез остатки цыганского барахла в подвал этого самого дома, где ты изображаешь знатную даму…
– Симон! Я не изображаю никакую знатную даму! Господи, ты говоришь совсем как моя мать! Я пытаюсь окончательно и полностью вжиться в современную цивилизацию и оставить все это прошлое позади.
– Похоже, современная цивилизация, которая для тебя заключается по большей части в Артуре, отрезала тебя от лучшего в тебе. Я не имею в виду твое цыганское происхождение, об этом давай забудем на минуту. Отрезала от того, что привлекло тебя в Рабле, – великого гуманного духа и великого смеха, спасающего нас в жестоком мире. Я помню, что с тобой творилось, когда ты заполучила эту рукопись: тебе и сам профессор М. Э. Скрич был не брат, а ведь он все равно что митрофорный аббат среди вас, раблезианцев. А теперь… теперь…
– Я мало-помалу ужалась до размеров обычной жены?[325]
– У тебя все еще хорошая память на цитаты. Хоть что-то пока можно спасти из развалин.
– Симон, не смей называть меня развалиной!
– Хорошо. И я не буду свысока смотреть на женщин только потому, что они – жены. Но ведь можно быть одновременно ученым и женой? И одно другому не во вред, а, наоборот, на пользу?
– За Артуром приходится присматривать, это отнимает много времени.
– Ну что ж… не позволяй ему тебя поглотить. Я только это и хотел сказать. А почему ты за ним так много присматриваешь? До женитьбы он сам как-то справлялся.
– У него были потребности, которые оставались неудовлетворенными.
– Ага.
– Не говори «ага», как Мервин Гуилт! Ты думаешь, я про секс.
– А разве нет?
– Теперь ты проявляешь наивность. Оно и видно – безбрачный священник.
– А кто в этом виноват, скажи на милость? Я дал тебе шанс меня просветить.
– Что сделано, того не переделать.
– Увы, мы ничего и не делали.
– Ты прекрасно знаешь, что у нас ничего не вышло бы. Думаю, из тебя муж еще хуже, чем из Артура.
– Ага! Вот теперь я точно скажу – ага!
– Я устала, а ты этим пользуешься.
– Так всегда говорят женщины, когда их загоняют в угол. Слушай, Мария, я твой старый друг, наставник и воздыхатель. Что не так у вас с Артуром?
– Все так.
– Может, все слишком хорошо?
– Может быть. Я ведь не ребенок, я не требую постоянных восторгов, страсти и всего такого. Но в нашем вареве явно не хватает перца.
– А как у вас с организмом?
– В этом аспекте я где-то между миссис Карвер и миссис Уистлкрафт, этим фейерверком в образе человеческом. Для организма нужны двое, знаешь ли… Давай лучше не будем использовать это слово, даже в шутку, а то оно случайно выскользнет в серьезном разговоре, и мы навеки опозорим себя в глазах мыслящих людей.
– В моих разговорах это слово редко всплывает, но, я думаю, ты права. Так что, твоя супружеская жизнь скучнее, чем ты ожидала?
– Я и сама не знаю, чего ожидала.
– Может, ты ожидала чаще видеть Артура? Кстати, где он на этот раз?
– В Монреале. Завтра вернется. Он вечно куда-нибудь уносится по делам. Корниш-трест, конечно, требует постоянного внимания.
– Ну… я бы и хотел дать тебе какой-нибудь хороший совет, но не могу. Все семьи разные, и всем приходится искать свое решение. Я считаю, тебе нужно обязательно вернуться к работе и найти какое-нибудь собственное занятие, связанное с наукой, но, кроме этого, мне совершенно нечего тебе посоветовать…
– И не надо ничего советовать. Огромное спасибо тебе за то, что ты меня выслушал. У нас вышел настоящий, правильный
– Прелестное слово.
– Извини, что я навела на тебя тоску.
– Ты никогда не наводишь тоску. Но если ты не восстановишь свой былой прекрасный раблезианский дух, это может случиться – и будет поистине ужасно.
– Честный обмен. Можешь навести на меня тоску своими бедами.
– Я тебе про них уже рассказал. Во всяком случае, про оперу сказал. И еще эта книга. Она сидит у меня в голове как гвоздь.
– Ага!
– Ну и кто теперь подражает Мервину Гуилту?
– Я. У меня для тебя кое-что есть. Это касается дяди Фрэнка, и я уверена, что это будет полнейший сюрприз. Погоди.
Мария ушла к себе в кабинет, и Даркур ухватился за возможность – нет, не налить себе новую порцию, но пополнить свой стакан. Щедрой рукой.
Мария вернулась с письмом.