Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 182)

– И какие! – сказала Пенни. – Слушайте, сейчас я вам прочитаю второе.

Дорогой Кембл!

Преодолев свое вполне объяснимое огорчение – ибо я взял себе за правило никогда не говорить и не писать, будучи во гневе, – я вновь написал нашему другу Гофману в манере, кою Эйвонский Бард именует «утешительной». Я повторил свои основные тезисы и подкрепил их отрывками из стихов, подходящих для использования в опере. Например, я предложил начать оперу хором охотников. Что-нибудь воодушевленное, и побольше медных духовых в оркестровке, со словами вроде этих:

Пошли мы на охоту Ранехонько с утра: Охота нам угрохать Ба-альшого кабана! Нас ждала с кабаном незадача: Перепутали мы, не иначе, Но волшебный наш друг Поразил всех вокруг И копьем кабана охреначил.

Засим должна последовать уморительно смешная песня Пигвиггена (я уже упомянул, что его будет играть мадам Вестрис?) об охоте на кабана (с некоторой игрой на слове «охота», как то: «мы отправились на охоту» и «ему охота»), а затем охотники повторяют припев.

В этой сцене должен быть очень явным мотив волшебства. Желательно, чтобы в декорациях и одежде доминировал голубой цвет, символизирующий волшебную силу Пигвиггена, – он быстр и ловок, подобие Пака, в противоположность тяжеловесной, комической магии Мерлина. Может, вставить здесь еще песню? Пигвигген должен понравиться всем зрителям, и дамам, и джентльменам: первым – как очаровательный мальчик, вторым – как очаровательная девушка в голубых одеждах мальчика. Сей трюк был столь хорошо известен Барду! Я предложил в письме к герру Г., чтобы Пигвигген пел примерно следующее:

Король равнялся с мудрецом: Кто красен жезлом, кто лицом, Чья кровь знатней и голубей, Кто всех сильнее и мудрей?

– Боюсь, у современной публики эти строки вызовут нездоровое оживление, – заметил Даркур. – Прости, Пенни, я не хотел тебя перебивать, но в наше время упоминать о жезлах, голубом цвете и мальчиках, которые на самом деле девочки, следует с большой оглядкой.

– Погоди, то ли еще будет, – ответила Пенни и продолжала читать письмо:

Любовная линия Ланселота и Гвиневры составляет основную романтическую тему оперы. Я набросал дуэт, чтобы Гофман начал его обдумывать. Я не композитор – хоть и не чужд музыке, как уже говорил, – но, думаю, эти стихи помогут создать нечто подлинно прекрасное человеку, обладающему даром композитора, – как, мы имеем основания полагать, Гофман. Итак, Ланселот стоит под окном Гвиневры.

Ночь темна, и ярко светят Звезды над водой, О, любимая, мы встретим Эту ночь с тобой. Будет литься эта песня, Будет лютня подпевать, Будет голос твой чудесный Страсть и нежность пробуждать. Ночь темна, и ярко светят Звезды над водой, О, любимая, мы встретим Эту ночь с тобой.

– Простите, можно вас побеспокоить на предмет еще капельки виски? – вполголоса спросил Холлиер у Артура.

– Всенепременно. Если там и дальше в том же духе, то мне самому понадобится большой стакан, – ответил Артур и передал Холлиеру графин. Оказалось, что Даркуру и Пауэллу тоже необходимо выпить.

– Я должна заступиться за Планше, – сказала Пенелопа. – Всякое либретто при чтении звучит очень плохо. Но послушайте, что отвечает ему Гвиневра из окна:

Ах, боже мой, бушуют страсти В моей груди! Ах, я твоя, ты – мое счастье, Ко мне приди. Я неприступной, вероятно, Тебе кажусь — Пока в любовь я безвозвратно Не погружусь.

Дальше, насколько я поняла, по замыслу Планше Ланселот уговаривает Гвиневру вступить с ним в сношения через дупло, где они будут оставлять друг другу условные знаки.

– Только не это, – сказал Пауэлл. – Сначала голубые мальчики, а теперь сношения в дупло прямо на сцене. Нас разгонит полиция.

– Будьте любезны, перестаньте пошлить, – сказала Пенни. – Не все любовные песни так сентиментальны. Послушайте, что должен петь турецкий султан, когда Круглый стол прибывает к его двору. Красота Гвиневры его немедленно сразила. Он поет:

Я думал о пери и гуриях, О звездах арабских ночей, Но эта прекрасная фурия! Сравнится ли кто-нибудь с ней? Какая страсть! Какая страсть! Какая страсть В любом ее движении! Когда б мечта моя сбылась, сбылась, сбылась — Дарить ей наслаждение!

– Пенни, вы серьезно нам это предлагаете? – спросила Мария.

– Планше, безо всякого сомнения, предлагал это серьезно – и с полной уверенностью. Он знал свой рынок. Это либретто начала девятнадцатого века – я вас уверяю, что в ту эпоху людям нравилось именно такое. Эпоха регентства, ну или достаточно близко к ней. Любители музыки насвистывали и пели «Избранные парафразы из концертов», играли их на шарманке и барабанили на своих любимых лакированных «фортепьянах». В те времена, бывало, ставили Моцарта, из которого выбрасывали целые куски и заменяли их веселенькими новыми мелодиями Бишопа. Это потом опера стала очень серьезным делом, почти священнодействием, и ее стали слушать в благоговейной тишине. В эпоху регентства люди считали оперу забавой и обходились с ней по-свойски.

– И что ответил Гофман на эту чушь? – спросил Холлиер.

– Мне кажется, «чушь» – немного слишком сильное слово, – заметила Пенни.

– Подобный юмор совершенно омерзителен! – воскликнул Артур.

– Планше очень свысока относится к прошлому, а я этого терпеть не могу, – сказала Мария. – Он вертит Артуром и его рыцарями, как будто у них нет ни капли человеческого достоинства.

– О, это верно. Очень верно, – согласилась Пенни. – Но разве мы от него чем-нибудь отличаемся – со всеми нашими «Камелотами»[292], «Монти Пайтонами» и прочим? Театралам всегда льстило, когда их много-раз-прапрадедушек представляли идиотами. Иногда мне кажется, что нелишне было бы учредить Хартию прав и свобод для покойников. Но вы совершенно правы: это юмористический текст. Послушайте, что поет Элейна, когда Ланселот дает ей отставку:

Прекрасным утром летним Прощаюсь я с надеждой: Коль мне не быть твоею,