Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 109)
Сэр Фрэнсис был очень доволен, что сын получил награду по античной литературе, и открыл бутылку шампанского. Невинный бедняга, он не знал, что самый его дом рушится ему на голову и что прекрасная женщина, сидящая рядом за столом, – прелюбодейка. «Белая дама» еще не совсем улеглась в непривычном к спиртному желудке, а Фрэнсис уже выпил два бокала шампанского. Поэтому, когда после обеда позвонила Искорка Грэм, он слабее обычного сопротивлялся ее предложению пойти в кино.
Он до сих пор отчитывался перед родителями, куда идет вечером и зачем.
– Искорка Грэм хочет в кино, – пробормотал он.
– А ты, можно подумать, не хочешь? Ладно тебе! Она очень милая девочка. Уж перед папой и мной можешь не притворяться.
– Мама… а это ничего, что Искорка мне звонит? Я думал, это мальчик должен звонить девочке и приглашать куда-нибудь.
– Милый, где ты набрался таких старомодных идей? Ей, наверно, просто скучно. Фрэнк, дай победителю пять долларов. Пускай развеется как следует.
– А? Что? А, да, конечно. Машина тебе нужна?
– Искорка обещала приехать на своей.
– Вот видишь? Она очень хорошая! Не хочет, чтобы все расходы ложились на тебя. Желаю приятно повеселиться.
Искорка хотела посмотреть фильм с Кларой Боу – «Опасные изгибы», так что на этот фильм они и пошли. Искорка взяла Клару Боу за образец для подражания и в самом деле напоминала ее – неуемной энергией и живыми кудряшками. В зале она как бы случайно положила руку рядом с Фрэнсисом, так что он вынужден был взять эту руку. Не то чтобы он очень хотел, но руку ему практически навязали, как фокусник навязывает карту одному из зрителей. После кино они пошли в кафе-мороженое, уселись на высокие табуретки и стали поглощать сверхкалорийную, нездоровую кашу из мороженого, сиропа и взбитых сливок, украшенную сверху помадкой и орехами. Потом они поехали домой через красивый овраг, каких много в Торонто, – он точно был им не по пути, – и Искорка вдруг остановила машину.
– Что-нибудь не так? – спросил Фрэнсис.
– Бензин кончился.
– Да ну! Осталось больше полубака.
Искорка весело заискрилась:
– Ты что, не знаешь, что это значит?
– Когда бензин кончился? Знаю, конечно. Это значит, что в баке нет бензина.
– Вот глупый! – сказала она, быстро, умело обняла Фрэнсиса за шею и поцеловала.
У нее получилось почти как у Клары Боу в фильме. Но Фрэнсис растерялся и не знал, что делать.
– Дай я тебе покажу, – сказала практичная Искорка. – Ну-ка расслабься! Это не больно. Расслабься.
Под ее руководством Фрэнсис проявил себя как способный ученик.
За полчаса он сильно обогатился опытом. Искорка по ходу дела расстегнула ему рубашку и положила руку туда, где билось его сердце. Око за око: Фрэнсис расстегнул ей блузку, долго и мучительно копался в лифчике, по пути случайно порвал бретельку комбинации и наконец положил руку Искорке на сердце; тут мошонка (наверно, это была она, если Фрэнсиса не обманули на уроках биологии) принялась отправлять в мозг сигналы о том, что это самое большое счастье, которое он доселе испытывал в своей жизни, ибо сердце Искорки находилось в грудной клетке, а грудь Искорки, вопреки моде двадцатых годов, была весьма пышна, хоть и сдавлена тугой повязкой. Теперь Фрэнсис был уверен, что его поцелуи ничуть не хуже любых киношных.
– Не сопи так, – сказала практичная Искорка.
Когда она высаживала его возле дома, он произнес медленно и настойчиво:
– Надо полагать, это значит, что мы любим друг друга?
Искорка заискрилась еще сильнее, чем в ходе этого искрометного вечера.
– Вот глупый! Конечно нет. Это просто приятно. Правда? Тебе ведь было приятно?
И подарила ему еще один поцелуй в стиле Клары Боу.
«Приятно», и все? Фрэнсис готовился ко сну, остро сознавая, что весь раздухарился, как сказала бы Виктория Камерон. Это Искорка его раздухарила, и ей было всего лишь «приятно». Неужели девушки проделывают все это – поцелуи, возня под блузкой – только потому, что это приятно?
Не зря он получил награду по античной литературе. В памяти всплыла строка из Вергилия, которую мистер Миллз читал с мрачным напором:
Даже в мысленной цитате он постарался правильно расставить строки. «Изменчива и ненадежна / Женщина»[170].
Фрэнсис отправился в постель – раздухаренный, раскаивающийся; он жаждал еще, но был обижен, что его использовали для чужого удовольствия. Он долго не мог заснуть.
– Фрэнк, сходим сегодня пообедаем у меня в клубе, – сказал сэр Фрэнсис, увидев сына за завтраком.
Клуб был большой, мрачный, не тронутый современностью и невероятно удобный. Дам в него допускали только по особым случаям и со строгими ограничениями. Отец заказал два стакана хереса (не слишком сухого), и Фрэнсис подумал, что по сравнению со своей обычной нормой он в эти выходные просто упился.
– Так, обед… что ты скажешь о супе из бычьих хвостов, а потом отбивные, жаренные на гриле, и… о, у них сегодня пудинг из тапиоки! Я всегда говорю, что здесь его готовят, как нигде. Значит, заказываем это, и… официант! – два стакана клубного кларета. Фрэнк, мы празднуем. Твою награду по античной литературе.
– А… спасибо, папа.
– Такую кому попало не дают, а?
– Ну, многие думают, что античная литература – это так, ничего особенного. Даже некоторые учителя считают, что от нее никакой пользы.
– Не обращай внимания. Древние языки – это просто отлично. Все, что дает возможность опереться на прошлое, полезно. Нельзя понять настоящее, не зная прошлого, а? Надо полагать, ты пойдешь в «Душок» изучать античную литературу? Или оставишь это до Оксфорда?
– Оксфорда?
– Ну, я всегда думал, что ты пойдешь в Оксфорд после здешнего университета. Конечно, ты должен поучиться тут, и, наверное, «Душок» подходит больше всего, раз я глава крупной канадской компании и все такое, – просто нехорошо будет, если мой сын все высшее образование получит за границей. Значит, «Душок», а потом Оксфорд. У тебя будет куча времени.
– А разве мне не надо поторапливаться?
– С чем?
– Я пока не знаю. Но в школе все думают, что надо как можно скорее изучать то, что собираешься.
– Я думаю, тебе не стоит торопиться с тем, что ты будешь делать.
– Да? А что я буду делать?
– А что ты хочешь?
– Если по правде, я хочу быть художником.
– Прекрасно. Это отличная профессия. Тот художник, который написал портрет твоей матери, – де Ласло, или как его там? – он, кажется, просто замечательно рисует. Но имей в виду, у него талант. А у тебя есть талант?
– Если честно, я не знаю. Мне надо выяснить.
– Превосходно.
– Я думал, ты хочешь, чтобы я пошел в бизнес.
– Дедушка считает, что ты для этого не годишься. Правду сказать, я тоже так считаю. Может, Артур для этого лучше подойдет. Он больше похож на банкира, чем ты. Я подумал, может, ты вместо бизнеса решишь попробовать себя в моем ремесле?
– Извини, я…
– В моей профессии. Давай начистоту. Ты знаешь или, может быть, догадываешься, что я в последние несколько лет был тесно связан с разведкой. Это удивительно интересный мир. Ты не знаешь, что я делал, и не узнаешь. Наверно, излишне предупреждать, что ты ни словом не должен никому обмолвиться о моей работе. О моей настоящей работе то есть. Люди всякое себе воображают. Но мне кажется, ты как раз подходящий человек, а эта награда по античной литературе гораздо лучше подходит к нашей игре, чем работа с финансами. Лучший разведчик – тот, кто в глазах всего света занят чем-то совершенно другим, каким-то делом, которое с виду отнимает у него все свободное время. Художник – отличное прикрытие. Художники всюду путешествуют, встречаются с самыми разными людьми, и никто не удивляется, если они слегка со странностями.
– Я никогда об этом не думал.
– Вот и хорошо. Кто мечтает и всячески стремится стать разведчиком, у того точно ничего не получится. Слишком много рвения. В лучшем случае из них выходят дешевые филеры. Ты знаешь про свою сердечную слабость?
Сердечная слабость? Неужели это он про Искорку Грэм?
– Вижу, Макодрум тебе не сказал. У тебя, судя по всему, слабое сердце. Ничего страшного, но надо быть поосторожней. А это – самое оно для нашего дела. Кто-нибудь захочет узнать, почему ты не работаешь, – скажешь, что у тебя больное сердце, и все решат, что ты практически инвалид. Будешь бить баклуши и рисовать. Просто отлично. Про меня думали, что я всего лишь солдат. И до сих пор думают. Никто не ожидает от солдата умения соображать. Как и от художника.
– Ты хочешь сказать, что я буду… шпионом?
– Ох, Фрэнк, я тебя умоляю, забудь это слово! Это из той же оперы, что Филлипс Оппенгейм[171]. Ничего подобного: ты будешь наблюдательным человеком, который ездит туда-сюда, и делает что ему в голову взбредет, и знакомится с самыми разными людьми. Никаких там фальшивых усов, не надо мазать лицо сажей и притворяться, что ты водонос Абдул. Будь собой и держи ухо востро. Пойдешь в «Душок», потом в Оксфорд, будешь набивать голову всем, что тебя интересует, и не слушай дураков – они непременно захотят, чтобы ты изучал что-нибудь такое, важное с их точки зрения. А у тебя – сердечная слабость, понимаешь?
– Но что мне надо будет делать?
– Не могу сказать. Может, просто будешь писать письма. Ну знаешь – дружеские письма кому-нибудь из знакомых про то да се. Имей в виду, я пока говорю навскидку. Поначалу совсем ничего не надо будет делать. Но я хочу, чтобы ты как можно скорее познакомился кое с кем. Я сведу тебя с ними этим летом, когда ты будешь в Англии.