Робертсон Дэвис – Чародей (страница 58)

– Она преданный друг, но ошибается, – сказал Макуэри. – Дражайшая Эмили – достойное жалости существо: художник, у которого есть талант, но в недостаточном количестве. Мир полон такими. Кое-кто из них умелым притворством и ловкой болтовней завоевывает немалую популярность; они умеют говорить, но творцы из них так себе. А Эмили просто уменьшенная копия – как вы думаете, кого?

– Меня спрашивать без толку, – сказал я.

– О, это очень просто, – продолжал Дуайер. – Каждая ее статуэтка – слабое эхо Барбары Хепуорт. Она не подражательница. В ней нет ничего дешевого, она не стремится крикнуть: «Я тоже так умею!» В ней тот же дух, но уменьшенный настолько, что перестает быть убедительным. В своем роде он хорош, но этот род довольно мелок. «Школа такого-то». Так что Пэнси совершенно напрасно винит Канаду. Это просто печальный факт.

– Ты думаешь, она знакома с работами Барбары Хепуорт? – спросил я.

– В мире искусства никогда нельзя сказать, кто кого знает или знал, что оригинально, а что подражание. Это часть трагедии второразрядного артиста. Про него думают, что он копирует, а он на самом деле просто мыслит так же, как другой, великий художник, но не столь эффективно.

Дуайер разбирался в искусстве, и я был готов ему поверить.

– Это обычная история и у моих пациентов. Дар, недостаточно большой, чтобы оставить след, но слишком значительный, чтобы о нем просто забыть. И его обладатель не может смириться с тем, что вынужден рисовать лишь в свободное от работы время или писать стихи лишь для горстки друзей. Это может быть композитор, положивший на изящную музыку цикл стихов Эмили Дикинсон и не способный найти певца для исполнения. Особый вид адской муки.

– Джон, мне твои картины отнюдь не кажутся ужасными, – сказал Макуэри, который пил виски на ходу, меряя шагами гостиную. – Дюрер, косящий под Христа, – прекррррасно. Милая Нелли О’Морфи, настолько аппетитная, что так бы и съел. Как раз то, что хочется видеть над камином, благослови Господь ее розовую жопку. Я вижу, у тебя еще одна картина прибавилась. Что это?

– Поль Дельво, «Спящая Венера». Сейчас она в галерее Тейт. Мне стоило больших трудов найти приличную репродукцию. Это превосходное изображение внутреннего мира.

– Твоего. В моем население далеко не такое приятное.

– Ну-ка, – сказал Дуайер и тоже подошел к картине. – Хм, да. Еще одна вариация на тему «Смерть и дева». Джон, почему тебя так цепляет эта тема?

– О, но это Смерть и Дева в очень особенных обстоятельствах, – поправил его Макуэри. – Посмотри, роскошные античные храмы в лунном свете, а за ними высятся горы Эллады. На переднем плане на позолоченном ложе лежит одна очень крррасивая женщина, голая, и спит. По тому факту, что у нее подмышки не выбриты, можно понять, что она не шлюшка; она благородная дама. Может быть, она – та же самая дама, что в красном платье стоит лицом к лицу со скелетом в левой части картины; она созерцает его с великолепной невозмутимостью, а скелет – весьма достойный экземпляр; надо думать, это Смерть мужского пола, хотя я не пойму, почему Смерть обязательно мужского пола. А кто эти расстроенные девушки, голосящие на среднем плане? И смотри, еще одна входит в пространство картины справа снизу, и руки у нее воздеты – я бы сказал, в знак протеста. Прекррррасная картина, Джон. O ее смысле можно гадать часами.

– Если ты из тех тупиц, которые ищут в картинах смысл, – сказал Дуайер. – Хью, картины со смыслом давно устарели.

– Значит, и я устарел, – ответил Макуэри. – Я не могу устоять перед картиной, рассказывающей историю, если история хороша. А эта рассказывает нечто прекррррасное, трудноуловимое и безумное. Что-то из мира снов. Спящая Венера, значит? Интересно, как она может спать, когда вокруг такой тарарам? Все эти визжащие девицы?

– Спроси кое-кого из моих пациентов. Они слышат крики во сне.

– Но ты мудро повесил картину здесь, где они ее не увидят. А Дамы ее видели?

– Я их сюда, наверх, не приглашаю. Пусть выносят свое суровое суждение только о тех картинах, что у меня в приемной. Как бы я ни обожал Дам, я вполне обойдусь без их непрестанной, непрошеной критики.

– А я никогда не критикую чужие картины, – сказал Дуайер. – Это вольность, а вольностей себе позволять не следует даже с хорошими друзьями.

По этой реплике я понял, что он пьян и пора заканчивать вечер.

Дуайер продолжал меня изумлять время от времени, хотя я был уже не желторотый студент, а взрослый человек с немалым жизненным опытом. Дуайер чрезвычайно много знал о том, как устроен мир; по-видимому, его устройство не бывает простым, хотя оно всегда логично.

В последние две или три недели меня заинтриговал мужчина с совершенно непримечательной внешностью, регулярно возникающий на маленьком кладбище, теперь ставшем частью огорода Пэнси. Он появлялся только по воскресеньям, как раз тогда, когда начинался прием у Дам, то есть часа в четыре. Он околачивался на кладбище, как будто бы очень увлеченный копированием надписей с надгробных памятников. Что ему надо? Может, он историк-любитель? Или ищет семейные могилы? В одно из воскресений я припер его к стенке. Шел дождь – очень странно, что этот человек продолжал свое занятие в такую неподходящую погоду.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет-нет, доктор. Не беспокойтесь.

(Так. Он знает, что я доктор. Что ж, может быть, он прочитал надпись на указателе, ведущем к моей двери.)

– Вы интересуетесь старинными надгробиями.

– Да.

– Почему бы вам не поговорить с мисс Тодхантер? Это ее сад, вообще-то.

– О, я не хочу никого беспокоить.

– Но прежде чем резвиться в чужом саду, положено поговорить с владельцем.

– О, я надеюсь, что никому не мешаю.

– Хорошо, просто любопытства ради – скажите мне, что именно вы делаете?

Разговор становился слегка напряженным и мог бы обостриться, не появись в этот момент Дарси Дуайер. Он поздоровался с неизвестным, как со старым знакомым:

– Привет, Джо. На посту, как всегда?

– О, ничего такого, мистер Дуайер. Как вы поживаете?

– Как обычно. Деньги, деньги, деньги. Джон, это Джо Слайтер, мой давний деловой партнер.

– О мистер Дуайер, вы мне льстите.

– Проверяешь имена по списку, да? Мистер Уогстафф уже прибыл? А миссис Ярд? Они скоро будут, а может, уже здесь.

– Нет, мистер Дуайер, я просто смотрю на эти старинные надгробия. Я не на посту, честно.

– Да ладно, Джо. Ты всегда на посту. Ты ведь теперь сотрудничаешь с полицией?

– О боже, мистер Дуайер, нет, что вы! Ничего подобного. Я как раз собирался уходить, когда доктор со мной заговорил, так что уже побегу. Очень рад был с вами повидаться, мистер Дуайер.

И он поспешил прочь – практически растворился в воздухе; я полагаю, это был профессиональный навык.

– Бедняга Джо. Какой он беспросветный дурак, – сказал тогда Дарси и больше не желал возвращаться к этой теме.

Вечер выдался особенно прекрасный. Хор Нила Гоу скоро должен был исполнять перед публикой «Страсти по Матфею», как делал по традиции каждый год. Сегодня молодой тенор, быстро восходящий к вершинам славы, собирался спеть «Ich will bei meinem Jesu wachen»[70] под аккомпанемент-континуо Джимми Скримджера на моем прекрасном старом рояле, а Питер Эразмус исполнял партию гобоя – с такими оттенками и нюансами, что лучшего исполнения я никогда не слышал. Благородные звуки Баха совершенно погасили всяческую неприязнь в разговорах тридцати или сорока собравшихся, и я, как часто бывало, осознал, что для меня музыка, как ничто другое, доказывает правоту религии. Банально ли это? Если да, придется смириться с тем, что я банален. Музыка вознесла меня к небесам, но в тот же вечер, когда я беседовал с Дарси у себя в гостиной, меня грубо вернули на землю.

– Кто этот тип, которого ты назвал «Джо как-его-там» – сегодня, перед тем как мы вошли в дом?

– Джо Слайтер? Он просто осведомитель.

– А что он пытался выведать?

– Информацию. Я полагаю, его занятию можно дать более благородное название – информационный бизнес. Джо проверял, кто ходит к Дамам на вечера.

– Это еще зачем?

– Для тех, кто хочет знать. Какой ты наивный. Ты думаешь, эти сборища – просто высокодуховные тусовки всевозможных артистов, художников и покровителей искусства, где мы отдыхаем душой, слушая музыку и сплетничая. Ты никогда не замечал, сколько на этих вечерах бывает евреев?

– Какая разница?

– Очень многие клянутся и бьют себя в грудь, что они не антисемиты, но у них в сердце застрял осколочек гитлеровского зеркала. Они пальцем не шевельнут, чтобы обидеть еврея, но, может быть, не слишком горячо вступятся, если его будет обижать кто-то другой. Видишь ли, евреи – иностранцы. Совершенно очевидные иностранцы. А большинство из нас прячет в душе древнее родоплеменное подозрение в адрес тех, кто на нас не похож. Почему евреи? А не македонцы или лапландцы? Потому что евреи заметны. Они просто не ассимилируются – все потому, что у них в ушах до сих пор звучат речи Моисея, уверяющего, что они – избранный народ. Может, и так, хотя, похоже, Господь забыл, что заключил с ними завет, – уже много раз успел забыть. Джон, ты должен знать, о чем я говорю. Ты постоянно имеешь дело с такими вещами у себя на консультациях – ненависти и обиды, похороненные в мифологическом прошлом, но всплывающие на поверхность в самые неожиданные моменты. Недоверие к евреям – лишь часть этого древнего наследства, хотя сейчас она особо выделяется из-за чудовищных дел в Германии и газетного шума вокруг Израиля.