Робертсон Дэвис – Чародей (страница 47)

Я намеревался по-прежнему быть врачом, но вернулся с войны слишком измочаленный четырьмя годами тяжелого и чуждого мне труда; прибавьте сюда четырехдневное заключение в ледяной воде, от которого я чуть не погиб. Да, многим пришлось тяжелее; но если они сейчас в лучшем состоянии, чем я, пусть скажут спасибо. Я устал до такой степени, что думал, уже никогда не оправлюсь, и решил провести остаток жизни в условиях, которые выберу сам. Я хотел заниматься медициной, но не хотел сидеть целый день за столом на стальных ножках в унылой конторе с моими дипломами на стене в дешевых рамках и пыльным букетом искусственных цветов для «уюта», принимать вереницу больных, уделяя каждому минут по десять, и иметь дело с одними и теми же дежурными болезнями – простуда, кашель, грипп и т. д. и т. п., пока не разбогатею, не отупею и не проникнусь отвращением к себе. Боже сохрани, я ничего плохого не хочу сказать о своих коллегах, но не желаю им уподобляться. В своем отделении в последнем госпитале, где я работал – лечил раненых, попавших под огонь своих же, смесью обычной медицины, советов, не укладывающихся в рамки традиционной психиатрии, и дивного, раскрепощающего влияния литературы, – я открыл нечто такое, что пока не мог определить словами, но что желал расследовать и исследовать дальше. Я знал, что это потребует времени и уведет меня туда, куда еще не ступала нога врача.

Мне предлагали работу. Медицинская школа в университете пригласила меня читать лекции по патологоанатомии или диагностике – на мой выбор. Я вскрыл достаточно трупов – в основном мужских, – чтобы стать хорошим патологоанатомом, а учитывая, что до войны я работал в судмедэкспертизе, это была заманчивая возможность. Но я не хотел ответственности, связанной с раскрытием преступлений и прослеживанием путей заражения. Диагностика меня тоже привлекала, и у меня были к ней способности, но я хотел достичь в ней большего, причем такими способами, которые совершенно точно не будут полезными начинающим и студентам, возможно вовсе не склонным к такой работе. Я хотел отправиться по своему пути один, и судьба благосклонно позволила мне именно это.

Моя мать умерла незадолго до моего возвращения в Канаду, и я унаследовал все семейные деньги. Не огромное состояние, но определенно больше, чем я ожидал, и я вложил все наследство в инвестиционный портфель, на дивиденды от которого мог жить, вообще не работая. Многие именно так представляют себе рай. После войны открылось много хороших возможностей для инвестиций.

Итак, пока все прекрасно. Но «тайная скорбь»? Это было открытие, что Нюэла, любовь всей моей жизни, вышла замуж за моего старого друга Брокуэлла Гилмартина и, похоже, очень довольна.

– Ты не из тех, кто женится, – сказала она в разговоре со мной.

– Так говорят о людях вроде Дарси Дуайера.

– Джон, не притворяйся тупым. Я не имею в виду, что ты голубой. Кто лучше меня знает, что это не так? Но жениться тебе просто не предначертано. Ты любовник, но не муж. А Брокки замечательный муж – нежный, с отличным чувством юмора, живчик, – в общем, все качества, которых нет у тебя, и я его обожаю. Но я и тебя обожаю, дурачок, и, наверное, буду обожать по гроб жизни. Неужели ты думаешь, что женщина не может любить двоих – по-разному, но почти с одинаковой силой?

– Почти одинаковой? Но кого из нас…

– Того, который в данный момент находится сверху.

– Нюэла, пошлость тут неуместна.

– Я не то имела в виду. Не совсем то. Я хочу сказать, того, кто последний заново покорил мое сердце, душу или то и другое сразу. Брокки хочет детей, и я тоже. Ты, надо думать, нет.

– Я никогда так далеко не заглядывал.

– Из него выйдет прекрасный отец. А ты, Джон, имеешь представление о том, какой из тебя получится отец?

– Я думал, может быть, ты за него вышла потому, что хотела жить в Солтертоне.

– Как ты можешь говорить такие глупости? А еще меня называешь пошлой! Это оскорбительно! Я не рассчитывала, и не взвешивала, и не выбирала наиболее выгодную сделку. Я выбрала сердцем. Честно.

– Но это был один из факторов.

– Ты имеешь в виду то, что мне подвернулась возможность купить хорошую практику на паях с другой женщиной, которая не успевала обслуживать всех своих пациентов? Да, это, конечно, было соблазнительно. И еще ты имеешь в виду, что у Брокки постоянная должность на кафедре английского языка в Уэверли и он наверняка рано или поздно станет заведующим кафедрой, если напишет все книги, которые запланировал? Так что все одно к одному, все очень удачно устраивалось, и я не смогла устоять. Тебя послушать, так я отвратительно расчетлива.

– Ты не глупа, а это значит, что расчет тебе свойствен до определенной степени.

– Я себе места не находила и маялась много недель, прежде чем приняла решение. Причем самое трудное решение в моей жизни. И Брокки об этом знает.

– Но ты не дала мне возможности выступить в свою защиту. Я был еще за океаном.

– Я о тебе не забывала.

– А каков Брокки в постели?

– Ну и вопрос! Ты думаешь, я тебе выдам клиническое описание как медик медику?

– Это значит, что до меня он недотягивает.

– Мужчины вечно зациклены на сексе, будто ничего другого в жизни не существует. Вот что я тебе скажу: Брокки говорит лучше всех мужчин, которых я знаю; а супружеские пары разговаривают больше, чем трахаются, даже если, по их мнению, секс важнее всего. Брокки почти ежедневно смешит меня так, что я хохочу в голос.

– А он может разговорами довести тебя до множественного оргазма?

– Смех – настоящий смех – тоже нечто вроде оргазма и со временем становится все лучше и лучше, пока оргазм другого типа угасает, сводясь к нескольким неохотным судорогам. А теперь слушай меня, Джон. Я не на скамье подсудимых и не намерена больше терпеть этот тупой, ревнивый допрос. Всему есть предел.

Но оказалось, что этот предел не исключает возможности отлично провести время вдвоем в постели. Ближе к вечеру Нюэла уехала на поезде обратно в Солтертон. С тех пор так и повелось. Раз в несколько недель она приезжала по делам в Торонто, мы с ней обедали и отправлялись в постель до вечера.

Знал ли об этом Брокки? Учитывая характер Нюэлы – наверное, знал, но при встречах ни разу не завел разговор на эту тему, а мы встречались время от времени. Война и новый образ жизни сделали Брокки еще более занятным собеседником, чем в первую пору нашей дружбы. Он, как и я, едва разминулся со смертью – неразорвавшийся снаряд, – и это, кажется, придало ему цельность. Он был лучшим говоруном из всех моих знакомых. Не болтун, не клоун, не остряк, но в беседе на любую тему «умеет воплотить и слезы, и улыбки»[59] – искусен, элегантен, но не вычурен и остроумен в том смысле, что говорит кратко, к месту, пользуясь блестяще точными и притом неожиданными сравнениями. Байрон сказал, что глядеть на актерскую игру Кина все равно что читать Шекспира при вспышках молнии; это сравнение подошло бы и к беседе с Брокки, когда он был в ударе. Я не красноречив; больше слушаю, чем говорю, как и положено диагносту. И не умею смешить – разве что надо мной смеются за глаза.

Возненавидел ли я Брокки? Считал ли, что он украл мою возлюбленную? Мы трое существовали не на таком примитивном уровне. Я любил Нюэлу. Нюэла любила Брокки. Нюэла любила меня. Я не привык использовать слово «любовь» для описания своих отношений с мужчинами, но, полагаю, Брокки оставался моим лучшим, самым близким другом. Если бы он описывал свои чувства ко мне, то наверняка воспользовался бы словом «любовь», но сумел бы употребить его так, чтобы оно не прозвучало чересчур сентиментально или пошло, как журнальная статья о «крепкой мужской дружбе». Возможно, он бы даже описал свое чувство в терминах христианства, ибо вернулся с войны убежденным христианином и время от времени приезжал в Торонто побеседовать с Чарли, который теперь служил вторым священником при отце Хоббсе, настоятеле церкви Святого Айдана.

Я сказал, что считал Брокки своим лучшим и самым близким другом? Нет, я сказал «полагаю, что это так». По возвращении в Торонто я обзавелся новым другом, во многих отношениях более близким. Это был Хью Макуэри, редактор «Голоса колоний», заведующий религиозной тематикой. Я познакомился с Хью, когда его отправил ко мне на обследование по поводу беспокоившей его одышки один мой коллега. Конечно, Хью слишком много курил, и вонючие прокуренные старые трубки наградили его одышкой. Но неужели я должен был подняться против него в крестовый поход, заставить устыдиться дурной привычки и таким образом несколько улучшить его здоровье, но обеднить его жизнь? Подобные вопросы тогда занимали центральное место в моих размышлениях о медицине. Кто я такой – апостол здоровья? Если да, то что такое здоровье? Если оно означает телесное благополучие, такой ответ разумен, хотя и непрост. Но если понятие здоровья включает в себя и душевное или духовное благополучие, то вопрос колоссально усложняется. Есть люди, которые без регулярных порций яда – сами не свои. Так было и с Хью, с его виски и вонючими трубками.

Поскольку он человек выдающегося интеллекта, я объяснил ему, в чем заключается проблема. Я сказал, что если он бросит курить, то проживет дольше, но будет ли жить лучше? Я также сказал, что если он и не бросит курить, то, возможно, все равно проживет долго. Так бывает со многими курильщиками. У меня не было для него никакого плана спасения. В конце концов он сам выбрал режим: он перестал курить непрерывно с утра до ночи и ограничился восемью большими трубками в день. Он купил две новые трубки и выкинул старые, вонючие. Он перестал выпивать почти по бутылке виски в день и полностью отказался от привычки опрокидывать рюмочку в постели сразу после пробуждения. Но я ему ничего не запрещал.