Роберта Каган – Ученик доктора Менгеле (страница 30)

– Я вижу, тебя что-то тревожит. Я могу тебе помочь?

Руфь не ответила. Только покачала головой.

Потом как-то вечером, когда Шошана и Руфь сидели за столом в их квартире и глядели на светлячков, порхающих за окном в переулке, Руфь сказала:

– Я ему надоела.

– Герману?

– Естественно. Кому же еще? – рявкнула Руфь. – Впервые в жизни мужчина устал от меня до того, как я устала от него. Я чувствую себя преданной. Я потеряла свою привлекательность. Ты хоть понимаешь, что это означает?

– Даже не знаю, что сказать. У меня никогда не было любовника, – сказала Шошана. Она всегда первая бросала своих мужчин. Ее чувства задеты, потому что Герман ушел от нее. Когда-то это должно было случиться. Но как ей это объяснить? Я не могу сказать этого вслух. Она просто разозлится и набросится на меня.

– Знаешь, что надо делать, когда тебе нечего сказать? Так вот знай. Просто сиди и молчи, – прорычала Руфь злобно. Потом крепко обхватила себя обеими руками.

Повисла пауза. Наконец, Шошана сказала:

– Руфь, пожалуйста, послушай меня. Ты такая красивая девушка! И не только красивая, но еще и талантливая. Очень талантливая. Тебе не нужен никакой немец. Любой мужчина будет счастлив быть с тобой. Жениться на тебе.

– Жениться на мне? Кто сказал, что я хочу замуж? Что я вообще хочу какого-нибудь мужчину? Мне нравилось иметь любовника-немца. Герман давал мне то, до чего нищим евреям тут в гетто никогда не дотянуться своими грязными ручонками. Они ничто для меня по сравнению с ним.

Шошана замолчала. Больше сказать было нечего. Зачем и пытаться? Руфь все равно не станет слушать.

В невыносимо жарком июле Юденрат оповестил всех, что в центре гетто пройдет собрание, на котором все должны присутствовать. Оно было запланировано на следующий понедельник. Шошана и Руфь пошли вместе. Когда они прибыли, один из членов Юденрата, мужчина средних лет, раньше работавший адвокатом, приветствовал собравшихся, поднявшись на трибуну.

– Спасибо, что пришли, – обратился он к обитателям гетто. – У меня для вас хорошие новости. Скоро здесь все изменится. Конечно же, к лучшему, – добавил он, улыбаясь. – Спешу вас порадовать: вам предоставляется возможность сесть в поезд и поехать в трудовой лагерь, где вы получите важную работу. А поскольку вы станете ценными для нацистов, раз выполняете важную работу для них, то, когда вы приедете в лагерь, вам выделят прекрасные пайки и жилье. Что еще лучше, поскольку немцы нуждаются в ваших услугах, то на вокзале, перед отправкой на поезде в лагерь, вам будут выдавать хлеб с мармеладом в знак доброй воли.

Толпа радостно закричала. Член Юденрата улыбнулся и помахал рукой, потом дал знак замолчать. Когда толпа затихла, он продолжил выступление:

– Немцы хотят, чтобы мы приносили больше пользы. Сейчас, в нашем нынешнем положении, мы обуза для германской экономики. Те из нас, кто сядет в поезд и согласится на работу, получат привилегии от нацистов. Их жизнь станет гораздо лучше, – пообещал он.

Шошана отнеслась к его словам скептически. Но Руфи идея понравилась. Поскольку ее сердце было разбито из-за разрыва с Германом, ей хотелось уехать из гетто и начать все с чистого листа где-нибудь в другом месте.

– Это же идеальная возможность вырваться отсюда, – сказала Руфь. – Я готова поехать.

– Не стоит принимать поспешные решения. В конце концов, Руфь, это место мы знаем. Здесь есть кафе, куда можно пойти, где мы поем. Мы знаем наших посетителей. Если мы уедем, кто знает, где мы окажемся. Там может оказаться хуже, чем здесь, – предупредила Шошана.

– Мне все равно. От гетто меня уже тошнит. Не могу больше выносить эту вонь, болезни, недостаток продуктов. Я все это ненавижу, – скривилась Руфь.

Шошана посмотрела подруге в глаза.

– Ты уверена, что хочешь поехать?

– Да, уверена.

– Не знаю, хорошая ли это идея. Мне страшно, куда нас отправят. Что, если тебе не позволят петь? Вдруг отправят на другую работу?

– Ты просто маленькая дурочка. Зачем им это делать? Я певица! Знаменитая певица. Я буду петь их дурацкие немецкие песни. Я все их знаю. Им понравится.

– Ты не можешь знать наверняка… – начала Шошана.

– Иногда ты действуешь мне на нервы! – воскликнула Руфь. – Ну куда, по-твоему, нас могут отправить? В какое-нибудь место, где для нас есть работа. Я певица. Они будут использовать мой талант. Что касается остальных, наверное, они и правда нужны для работы. А я – для развлечения. Это моя работа. Раз евреи понадобились немцам, с нами наверняка начнут обращаться куда лучше. Разве это не разумно?

Шошана терпеть не могла, когда Руфь разговаривала с ней свысока. Однако приходилось признать, что ее мнение обоснованно. Шошана кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Если ты поедешь, я поеду с тобой. Вот только я сомневаюсь, что ты будешь певицей.

Руфь улыбнулась.

– Предоставь это мне. Я знаю, как добиться своего от любого мужчины. Я получу, что захочу, когда мы приедем в лагерь. Вот увидишь. Я готова ехать. Мне кажется, это здорово.

Руфь сказала всем в кафе, что планирует уехать на поезде. Ей нравилось слышать, как ей говорят, что будут по ней скучать и что в гетто без нее будет совсем по-другому.

Следующий поезд должен был отправиться в среду. Шошана пошла с Руфью в Юденрат, чтобы их имена внесли в список уезжающих. Когда они стояли перед членом Юденрата, который записывал их на следующий транспорт, Шошана заглянула в бланк, который он заполнял. Она увидела там имена своих родителей и сестер.

– Пан, – сказала она почтительным тоном, указывая на фамилию своей семьи на бумаге, – вы не могли бы устроить так, чтобы я уехала с тем же поездом, что и эти люди?

Если он согласится, я увижусь с семьей на вокзале. Мне бы очень хотелось повидаться с мамой и сестрами. К тому же, кто знает – прошло много времени с нашей последней встречи с отцом, – возможно, он меня простил. Я буду молиться в надежде, что он со мной заговорит, – подумала она.

– Конечно. Они уезжают в среду. Вас тоже записать на среду? – спросил член Юденрата.

Шошана посмотрела на Руфь. Та кивнула.

– Да, пожалуйста, – сказала Руфь. – Добавьте нас в список. К среде мы будем готовы.

Следующую неделю Шошана и Руфь занимались подготовкой к отъезду из гетто. Обе нервничали в предвкушении.

– Начинается новая страница! – говорила Руфь. – Тут мне надоело. Я утратила вкус к жизни. Когда мы расстались с Германом, терпеть здешние ужасы стало просто невыносимо. Пока он был со мной, нам хотя бы перепадала дополнительная еда. А теперь… – она вздохнула, – теперь время уезжать. Вот как я это вижу.

– Я рада, что мои родители и сестры тоже уезжают. По крайней мере, у меня будет шанс еще увидеться с ними.

– Да, это пойдет тебе на пользу. Жду не дождусь, когда нам начнут выдавать повышенные пайки. Я тут до смерти изголодалась, – пожаловалась Руфь. – Кто-то сказал, что в наших пайках около шестисот калорий. Кто сможет на них выжить, а? Только посмотри на меня! Я такая худая, что у меня почти пропала моя красивая грудь.

Шошана молча кивнула. Руфь такая нетерпеливая! Очень надеюсь, что нам повезет с этим отъездом. Она вбила себе в голову, что должна ехать, и никого не хочет слушать. По крайней мере, я знаю, что моя семья тоже собирается в трудовой лагерь, и неважно, как поступит отец, раз я буду там с ними, у меня появится возможность хотя бы иногда видеть сестер. Может, Руфь и права. Может, нам пора выбираться отсюда. Вот только не знаю, откуда этот постоянный страх. Я не должна бояться. Логично, что нацисты хотят использовать наш труд. Но что бы я ни делала, мне никак не избавиться от чувства тревоги.

В среду утром Руфь и Шошана съели по кусочку черного хлеба и выпили по чашке эрзац-кофе без сахара и молока. Потом Шошана в последний раз обвела взглядом квартиру. Ей вспомнился день, когда они только приехали сюда. Столько всего изменилось с тех пор! Она подумала о бедном маленьком Юсуфе, об Исааке и соседке по лестничной клетке. Но в первую очередь о своей семье, ее драгоценных сестрах-близняшках, ласковой доброй матери и упрямом, своевольном отце. Хоть он и отверг Шошану, ей хотелось с ним поговорить, услышать его голос, положиться на мудрость, которую он черпал из религиозных текстов.

– Ты готова? – спросила Руфь, вырвав ее из размышлений. – Я не хочу опоздать.

– Да, – кивнула Шошана.

– Тогда пойдем. Нам пора.

Взяв собранные чемоданы, они бок о бок пошли на место сбора у вокзала под названием Умшлагплац. Прибыв туда, они увидели толпы возбужденных людей, шумно обсуждавших то, как им хочется уехать из гетто. Они были готовы работать; им внушили, что работа на немцев гарантирует им лучшие условия жизни. Они поверили посулам Юденрата. Истекая слюной, они поглощали хлеб с мармеладом и мечтали о будущем, где у них появится достаточно еды и чистое жилье.

Руфь поставила свой чемоданчик на землю и встала в очередь на посадку в поезд. Шошана тоже поставила чемодан и встала за Руфью. Однако глазами она отчаянно искала в толпе своих родителей и сестер. Народу было так много, что знакомых почти не попадалось. Но Альберт, благодаря своему росту, возвышался над толпой, и Шошана заметила его. Он спокойно стоял рядом с родителями. Казался таким же красивым и уверенным, каким она его запомнила. Вот только, к удивлению Шошаны, рядом с ним стояла Нета – беременная, с большим животом. У Шошаны отпала челюсть, когда она увидела, как Альберт отдает Нете свой кусок хлеба с мармеладом. Ее сердце сжалось. Нета попыталась отказаться от хлеба, но Альберт настоял. Наконец, она взяла его и стала есть. Он был бы мне прекрасным мужем. Я знаю, что сама решила не выходить за него. Но я никогда не думала, что Нета вмешается и заберет его себе. Она всегда мне завидовала, и вот теперь он с ней. Шошана чувствовала себя преданной. Значит, Альберт и Нета поженились. И теперь она беременна его ребенком. Шошане хотелось отвернуться, но она не могла отвести от них взгляда; ее глаза словно приклеились к Альберту и Нете. Он так ласково обращался с ней. На мгновение Шошана пожалела о своем решении. Это могла быть я. Должна была быть я – если бы не мое упрямство. Что, если я совершила ошибку?