Роберта Каган – Ученик доктора Менгеле (страница 15)
– Идите умойтесь. Папа скоро придет домой.
– Но, мама, что происходит? Почему земля трясется? Откуда этот грохот? Хашем [3] рассердился на нас? Мы сделали что-то плохое? Нас наказывают?
– Я не знаю. Ничего не знаю, кроме того, что вам надо пойти и умыться перед ужином. Ступайте, сейчас же.
Нехотя девочки повиновались: взялись за руки и пошли готовиться к ужину.
Скоро в дом вошел отец. Он не сказал ни слова. Не поглядел на Шошану или ее мать. Хершель просто прошел в спальню и захлопнул за собой дверь. В ту ночь упали еще бомбы. С улицы доносились крики, и Шошана знала, что весь город напуган.
В следующие недели бомбардировки усиливались. Привыкнуть к ним было невозможно. Страх продолжал нарастать. О свадьбе все позабыли. Целый месяц Германия терроризировала Польшу, свою соседку, и, наконец, через две недели, когда наступила осень и деревья окрасились в золото и медь, поляки сдались. И хотя тогда Шошана этого не знала, в тот день ее жизнь изменилась навсегда.
Польшу разделили на две части, и одна отошла Советскому Союзу, а другая – Германии. Шошана с семьей оказались на немецкой части.
Жизнь в маленьком штетле стремительно менялась. К ноябрю всем еврейским магазинам и фирмам было приказано пометить свои двери и витрины звездой Давида. Когда Шошана пришла на рынок, то увидела, как владельцы лавок, которых она знала всю свою жизнь, рисуют звезды Давида на своих окнах. Они не выглядели обеспокоенными, но ситуация продолжила обостряться – месяц спустя, в декабре, всем евреям старше десяти лет приказали носить нарукавные повязки.
Люди больше не стояли на улицах, болтая, сплетничая и обсуждая помолвки и браки. Все в деревне притихли. Даже выходя на рынок, они почти не разговаривали между собой и торопились домой, едва закончив покупки. В их глазах плескался страх.
Хершель перестал ходить на работу. Он боялся оставлять семью и сидел дома с ними, но до него дошли слухи, что в Варшаве евреям запрещено пользоваться общественным транспортом. На стенах появлялись угрожающие надписи; ненависть к евреям возрастала. Хершель не представлял, до какого предела она может дойти. Ему трудно было поверить, что в такой развитой стране, как Германия, эскалация продолжится и дальше. Но хоть он в этом и не признавался, наверняка знать не мог.
Время от времени Шошана видела, как мужчины собираются в кружок после службы в синагоге. Их лица были осунувшимися от тревоги. Она думала, они обсуждают возможность погромов. Но потом в январе был принят закон и службы запретили. Больше нельзя было возносить совместные молитвы. Немцы сказали, что это нужно для профилактики эпидемий, но евреям все было ясно. Они знали – дело в их национальности. Нацисты их ненавидят.
Юноши потихоньку беседовали между собой, возвращаясь домой с уроков в иешиве [4]. Они переговаривались шепотом, чтобы женщины их не слышали. Им не хотелось тревожить женщин еще больше. Женщины в открытую ни о чем таком не разговаривали. Но когда Шошана на рынке видела, как они прижимают к груди младенцев или крепко держат за руки детей постарше, ей становилось ясно, насколько им страшно. Мать Шошаны стала совсем тихой, и Шошана понимала, что вопросов ей лучше не задавать.
Потом как-то днем отец Шошаны вернулся домой и сказал, что говорил с отцом Альберта. Он объяснил, что поскольку они оба обеспокоены новыми требованиями, которые немцы предъявляют евреям, свадьбу лучше будет отложить. Шошана отнюдь не радовалась оккупации, но испытала облегчение от того, что выходить замуж ей пока не придется.
Преследования евреев начались не с маленьких местечек, а с городов, но новости о том, как с ними там обращаются, быстро достигли их штетла. Все гадали, когда немцы придут к ним в деревню. И, самое главное, что произойдет, когда они придут.
Больше года спустя, в декабре 1940-го, немецкие солдаты в толстых шерстяных шинелях, сверкающих черных сапогах, вооруженные автоматами, промаршировали по улицам штетла. Женщина, жившая по соседству от Шошаны, была на рынке и увидела, что они подходят. Не прошло и получаса, как они прошагали мимо дома Айзенбергов. Шошана держала девочек за руки; они смотрели на немцев через окно.
Перепуганная, Шошана оглянулась на мать.
Немцы были сильными и властными. Они заставляли евреев, боявшихся за свою жизнь, сдавать все ценности. Мать Шошаны, прекрасная швея, могла бы зашить свои серебряные подсвечники в подкладку пальто, но ей не хватило времени. Немцы забрали все.
Неделю спустя, когда жизнь, казалось, кое-как начала возвращаться в привычное русло, немцы пришли опять. На этот раз было еще хуже. Они уже отняли у жителей штетла все ценное. Никто не ожидал их возвращения. Тем не менее в снежный зимний день нацисты в форме прошли по улицам, выкрикивая своими резкими, грубыми голосами:
– Еврейские свиньи! Жалкие грязные еврейские свиньи! Выходите из домов, иначе мы вас выволочем.
Потом мужчина, видимо, их командир, приказал всем, кто живет в штетле, за пять минут собрать вещи и вместе с семьями выйти из домов.
– Вы должны выйти и построиться. Кто попробует сбежать, пожалеет, – сказал нацист. – Если хотите, чтобы вам сохранили жизнь, делайте, как приказано.
Наоми, мать Шошаны, быстро упаковала теплые вещи для всей семьи в чемоданы. Они с Шошаной помогли младшим девочкам одеться потеплее, натянув несколько свитеров один на другой.
Хершель с минуту смотрел на них, а потом сказал:
– Я должен выйти на улицу, посмотреть, что именно происходит.
– Будь осторожен, Хершель, – попросила Наоми.
– Буду, – бросил он и вышел за дверь.
Наоми видела в окно, как ее муж несколько минут переговаривается с каким-то юношей. Но тут к ним подскочил солдат и заставил их обоих, Хершеля и юношу, сесть в кузов грузовика. Она оглянулась на Шошану – та стояла белая, как привидение. Мгновение они глядели друг другу в глаза. Шошана чувствовала, что сердце у нее колотится с такой скоростью, что уже начинает кружиться голова, и тошнота подступает к горлу. Сестры подбежали к ней и схватили за руки. Она крепко прижала их к себе.
– Что происходит? – спросила Перл. – Почему они забирают папу?
– Я не знаю, – призналась Шошана.
Больше близняшки не сказали ни слова, только попискивали, как крошечные перепуганные котята.
Потом раздался громкий треск – это нацистский солдат выбил дверь дома. Он вошел и потащил Наоми за плечо. Она закричала, и он швырнул ее в кузов грузовика. Другой солдат схватил Блюму, пытавшуюся сопротивляться. Он ударил ее прикладом винтовки в лицо. Из губы Блюмы потекла кровь. Потом нацист наставил винтовку на Шошану с сестрами.
– Полезайте в грузовик, – приказал он.
Они сделали, как им было приказано. Когда Наоми увидела, что у Блюмы идет кровь, она бросилась к ней. Нацист ударил Наоми в бедро прикладом. Она упала на землю лицом вниз. В этот момент она вспомнила свой сон. Наоми задрожала, но заставила себя подняться и схватила детей в объятия. Подолом юбки она утерла кровь с лица Блюмы.
Снег продолжал идти. Шошана непроизвольно обратила внимание на то, как красиво белые кружевные снежинки ложатся на волосы ее сестры и тают. Они очаровательно контрастировали с локонами Блюмы цвета воронова крыла.
– Они нас увозят. Куда мы едем? – спросил один из соседей, не обращаясь ни к кому конкретно.
Наоми посмотрела на Хершеля, сидевшего в кузове грузовика перед ними. Их взгляды встретились. Он старался держаться уверенно. Но Наоми это не успокоило. Она видела, что муж тоже напуган. И гадала, повезут ли их в одно и то же место или разлучат, а если так, то увидят ли они с детьми Хершеля еще когда-нибудь.
Грузовики выстроились в колонну. Когда они уже были готовы отъехать, Наоми увидела Фриду, секретаршу Хершеля, которая мертвая лежала в грязи. Она бросила взгляд на Шошану и поняла, что та тоже ее видит. Но ни одна из них не произнесла ни слова.
– Куда мы едем? Пожалуйста, ответьте! Куда нас везут? – обратилась одна старуха к солдату, державшему весь их кузов на прицеле винтовки. Он не ответил.
– Что с нами будет? – спросила она у остальных.
– Хашем о нас позаботится, – ответил молоденький студент иешивы.
– Откуда ты знаешь? – спросила старуха.
Но тут нацист ударил ее в живот, и она затихла.
Шошана видела в соседнем грузовике Нету с родителями и Альберта с семьей. Альберт сидел с независимым видом, скрестив руки на груди. Он разъяренно смотрел на немца-охранника. Потом обвел взглядом колонну и заметил Шошану. Она сразу опустила глаза. Но когда снова их подняла, увидела, что он продолжает на нее смотреть. Его глаза были широко распахнуты. Она поняла, что он тоже боится. Но Альберт скрывал страх за дерзким выражением лица.
Когда грузовик выехал из деревни, которую Айзенберги называли домом, Перл дернула Наоми за рукав и прошептала ей на ухо:
– Посмотри туда, мама. Посмотри на флаг, который оставили солдаты. Ты видишь?
Наоми кивнула.
– Это тот самый флаг, который я видела во сне. Помнишь?
– Да, Перл. Я помню, – ответила Наоми. Это было единственное, что она смогла произнести, потому что действительно узнала флаг. Она тоже видела его в своем кошмаре и с тех пор не могла забыть.