Роберта Каган – Мне приснилась война (страница 11)

Она тихонько заплакала.

– Мне невыносимо тащить на себе столько вины!

Он взял ее за руку. Наоми не сопротивлялась, хоть и понимала, что не должна этого допускать. А потом Эли наклонился и поцеловал ее. Она вся растворилась в его поцелуе. «Я изголодалась по теплоте, по человеческому прикосновению, – думала она, отдаваясь головокружительному восторгу. – Мне следовало бы его оттолкнуть». Но желание сопротивляться тут же растаяло, потому что ее тело сдалось ему на милость.

Эли снял платок с ее головы и погладил по волосам, упавшим на плечи. Нежно поцеловал ее шею, и Наоми застонала. Он уже расстегивал ворот ее платья. Она не могла думать; все мысли испарились, и она только чувствовала – как будто все тело стало одним сверхчувствительным организмом, неспособным к мышлению и рассуждениям. Единственное, что она знала: она хочет его, жаждет, не может от него оторваться. В тот день под старым дубом они занимались любовью. И впервые в жизни она поняла, что значит быть любимой. Эли не спешил; он убедился, что она готова, прежде чем войти в нее. Был ласков, когда ее тело задвигалось в одном ритме с его. Когда все закончилось, перевернулся на бок и лег рядом с ней, целуя и лаская ее плечо.

– Я никогда раньше не занимался любовью с женщиной, – сказал он. Он говорил так открыто, что она отвернулась в смущении. Но Эли не перестал говорить. Он осторожно взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. Заглянул в глаза и произнес:

– Я люблю тебя. Любил до сегодняшнего дня. А теперь люблю еще сильнее.

– Мне страшно. Я чувствую, что вся моя жизнь разваливается, – ответила она.

– Не надо бояться. Твоя жизнь никуда не денется. Если захочешь потребовать «гет», еврейский развод, я почту за честь жениться на тебе.

– Я не могу этого сделать. Не осмелюсь. Мои родители умрут от стыда, если я разведусь с Хершелем. Потом, ты же ученый – ты не зарабатываешь денег, а я из бедной семьи. На что мы станем жить?

– Я брошу занятия и найду работу.

Она взяла его руку в свои. Кожа Эли была мягкой – настоящая рука ученого. Не мастерового или торговца.

– Какую работу?

– Любую. Я что угодно сделаю, чтобы быть с тобой. Быть твоим мужем.

– Я не могу так поступить. Не могу отлучить тебя от твоей науки. Это будет еще один грех. То, что мы сделали сегодня, и так достаточно грешно.

– Прошу, умоляю тебя – не говори, что это конец для нас. Не говори, что мы больше никогда не встретимся вот так.

– Я должна так сказать. И должна так думать. Но не могу. Я хочу тебя так же, как ты хочешь меня. Мы встретимся снова.

– Когда? Когда я опять тебя увижу? Может быть, завтра?

– Не так скоро. Если не будем торопиться и не станем встречаться каждый день, меньше вероятность, что нас поймают, – она вздохнула и покачала головой. – Эли, я не могу этого допустить. Мои родители умрут.

– Значит, нас не поймают. Как думаешь, насколько часто ты могла бы приходить сюда так, чтобы никто не заметил?

– Раз в неделю будет безопасно. Но мы должны быть очень осторожны. Поэтому каждый раз, возвращаясь отсюда, я стану уносить корзинку грибов. Ты знаешь, какие люди у нас в деревне. Они сразу увидят, что я ухожу и возвращаюсь с пустыми руками. Но если у меня будет корзинка грибов, они подумают, что я ходила их собирать, и, надеюсь, не станут интересоваться дальше.

– Тогда приноси свою корзинку, а я буду помогать тебе собирать грибы. Я все сделаю, лишь бы видеть тебя и быть с тобой.

Она улыбнулась.

– Теперь мне пора. Мы и так пробыли тут не меньше двух часов. Увидимся на следующей неделе, в среду, в это же время.

– Я буду ждать, – ответил Эли. Он начал вставать, но она мягко потянула его за руку, и он снова сел. Потом поцеловал ее и погладил по щеке. Ласково провел пальцами по подбородку.

– Моя башерт, – прошептал он.

В тот день, возвращаясь домой, Наоми поняла, что не собрала грибов. Выходя из дома с утра, она так волновалась, что совсем о них забыла. Потому она не взяла с собой корзинку. Ее обуяли страх и чувство вины. Если кто-нибудь спросит, где она была, придется сказать, что она ходила прогуляться и молилась, чтобы зачать ребенка. Выпрямив спину, она быстро пошагала к дому. На подходе к деревне огляделась, не видел ли ее кто. День был погожий, а в такие дни многие любят посидеть на улице. Но Наоми никого не заметила. Очень быстро она добралась к себе. К ее облегчению, никто не обратил внимания, как она прошла через палисадник и поднялась на крыльцо дома, который делила с Хершелем. Первым делом она взялась готовить ужин. Хершель должен был скоро вернуться, и он рассчитывал на горячую еду. Нарезая овощи для супа, который собиралась сварить, мыслями она обращалась к Эли. «Почему этот день был так чудесен? И почему с Хершелем так никогда не бывает?»

Наоми волновалась, как посмотрит мужу в глаза. Боялась, он почувствует, что в ней что-то изменилось. Заметит по ее лицу. Когда вечером он вошел в дом, она вся задрожала от страха. Но он не заметил ничего. Вечер был такой же, как все другие с тех пор, как она вышла за него. Хершель вошел в дом, повесил свое пальто и шляпу на вешалку у двери. Потом сказал:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответила она как обычно.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Хершель пошел в ванную умыться. Потом сел за стол, и она подала еду. Он молча все съел. Закончив, утер губы салфеткой, поднялся и прошел в гостиную, где спокойно уселся в любимое потертое кресло и начал читать одну из своих юридических книг, пока она убирала на кухне.

Наведя там идеальный порядок, Наоми стала готовиться ко сну.

– Я уже ложусь, – мягко сказала она. Он не оторвал глаз от книги, только кивнул.

Она надеялась, муж подумает, что она спит, когда час спустя он вошел в спальню. Он никогда не проверял, спит Наоми или нет, прежде чем залезть к ней в постель и взять ее. Она волновалась, что ее тело станет реагировать по-другому и Хершель поймет, что она была с Эли. Однако если он что-то и понял, то никак не прокомментировал. Муж закончил свое дело, потом, ворчливо вздохнув, перебрался в свою кровать.

– Спокойной ночи, добрых снов, – пожелал он ей.

– И тебе.

Наоми ощущала холод, но не физический. Он бежал по ее телу и проникал в самую душу. Она тихо заплакала в подушку. Не было смысла будить Хершеля. Раньше ей хотелось, чтобы перед сном они еще поговорили, сегодня же она была рада его громкому храпу. После близости с Эли она отчетливо поняла, что Хершель не влюблен в нее и никогда не будет влюблен. Он считал ее идеальной женой. Она производила нужное впечатление на людей. А это было для него очень важно. Ложась с ней в постель, он не хотел близости – он лишь исполнял свой долг, чтобы она забеременела. Вот какая ей предстояла жизнь.

Когда она подписала ктубу, брачный контракт, в день свадьбы с Хершелем, то отказалась от шанса на счастье. Их обоих растили в понимании и признании того, чего от них ждут во взрослой жизни. Его работа как мужа состояла в том, чтобы оплодотворять ее, а работа Наоми была лежать и терпеть. Но теперь, испытав невероятное наслаждение быть любимой, она жаждала его снова. «Я ужасная жена. Ужасный человек, потому что больше не забочусь о своем браке. Я больше не хочу искать способы наладить наши с Хершелем отношения. Я грешница, потому что могу думать только об Эли и о следующем разе, когда его губы коснутся моих».

Глава 9

Эли всегда нравилось учиться. Вот почему учителя в иешиве с малых лет выделяли его. Даже равви выделял. С происхождением Эли не все было ясно: хоть он не знал своих родителей, было известно, что женщина-нееврейка родила его вне брака. Он всегда считал истинным благословением то, что его усыновили его родители-евреи. Тем не менее, подрастая, он чувствовал, что прошлое лежит на нем тяжелым грузом. И возможно, потому и учился так прилежно. Но после дня на поле с Наоми Эли заметил перемену в себе.

Теперь ему стало трудно сосредоточиться на книгах и уже не было интересно участвовать в религиозных дискуссиях с другими богословами, как раньше. Наоми занимала все его мысли, и они постоянно вторгались во все, что он делал. Когда он не был погружен в воспоминания о том, как занимался с ней любовью, то стоял на коленях и молил Бога о прощении. Он был уверен, что их тайные встречи – грех. И чувствовал себя страшно виноватым, что втянул в это Наоми. В конце концов, он с самого начала знал, что она замужем за другим. Но он оправдывал себя тем, что Наоми – его башерт. «Она вторая половинка моей души. Разве это не ясно по тому, как мы воспаряем на небеса, занимаясь любовью? Я верю, что это указание от Хашема, что мы принадлежим друг другу. Но если это так, почему Хашем не сделал ее моей женой?»

Два дня спустя после их первого соития Ари, лучший друг и сосед Эли в иешиве, обратился к нему с вопросом. Они дружили уже давно; Ари был одним из немногих учеников в иешиве, которые не завидовали Эли, любимчику равви. С самой их встречи еще в детстве они стали как братья. И хотя внимание равви к Эли лишь усиливалось по мере того, как они росли, дружба между Ари и Эли сохранялась. Ари знал Эли очень хорошо и потому сразу заметил, что с ним что-то творится.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал он. – Что с тобой такое в последнее время? Ты постоянно где-то витаешь. Не можешь толком участвовать в дискуссиях по Талмуду. У тебя совсем не работает логика. Ты хорошо себя чувствуешь?