Роберта Каган – Близнецы из Аушвица. Заря над пеплом (страница 2)

Женщина в нескольких шагах от Наоми держала на руках младенца, который в начале пути беспрестанно плакал. Теперь он замолчал. Хершель подумал, что ребенок, наверное, умер. Когда вагон тряхнуло на повороте, в пыльном солнечном луче он увидел лицо женщины, продолжавшей напевать мертвому младенцу колыбельную на идише и качать его. Судя по отбрасываемой ею тени, это была высокая стройная девушка в платке на голове. Ее голос, чуть хрипловатый, напоминал маленькие надтреснутые колокольчики, когда она пела. Хершеля от ее песни охватила тоска, потому что женщина напомнила ему старшую дочь. «Она примерно тех же лет, что Шошана, – подумал он. – Если бы Шошана послушалась меня и вышла за Альберта, у нее тоже мог бы сейчас быть младенец».

Время шло, и Хершелю становилось все хуже. От невозможности держать ситуацию под контролем он мог вот-вот впасть в панику. Но пока держался. Гневный взрыв не принесет никакой пользы, только подорвет его силы. Поэтому он стоял тихо, жуя верхнюю губу, но его руки дрожали. Он наблюдал, как танцуют пылинки в тонких солнечных лучах, которые погасли, когда спустилась ночь, и снова возникли на рассвете. По этой смене света и тьмы он подсчитал, что они ехали уже трое суток.

Потом как-то утром, когда в вагон снова пробилось рассветное солнце, поезд вдруг резко затормозил. Все попадали друг на друга. Те, кто провалился в сон, проснулись. Кто-то застучал кулаками в стенку вагона с криками:

– Выпустите нас! Здесь нечем дышать! Нам надо поесть. Нам нужна вода. Прошу, помогите нам. Люди умирают!

И это была правда. Сложно было сказать, кто из пассажиров умер, а кто еще жив, настолько тесно они стояли. Но были и те, кто больше не двигался и не говорил. Хершель гадал, сколько народу умерло в других переполненных вагонах. Люди продолжали колотить в дощатые стены и двери, но никто не отзывался. Стук был такой силы, что Хершелю невольно представились их окровавленные кулаки. В конце концов спустя долгое время стук прекратился. Из разных концов вагона доносились хрипы и стоны; Хершель понял, что многие из них лишились чувств от жары, голода и переутомления.

Поезд снова тронулся. Наоми спала, прислонившись виском к стене вагона. Хершель посмотрел на жену. «Благослови ее Господь, она может спать где угодно. Это подлинный дар, – подумал он с печальной улыбкой. – Я знаю, что она сходит с ума от тревоги по нашим дочкам, Блюме и Перл. Знаю, что она волнуется и за Шошану. Должен признать, я тоже волнуюсь. Но тревога ничего не дает. Я знаю, что ей нравится все обговаривать, но я пришел к выводу, что от разговоров становится только хуже. Слава богу, по крайней мере, сейчас она молчит и не задает никаких вопросов. И отдыхает». Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до ее плеча, приласкать ее и дать понять: что бы ни ждало их в будущем, они встретят это вместе. Но он не мог заставить себя это сделать. Его пальцы дрожали от желания прикоснуться к Наоми. Хершель отвернулся, чтобы не смотреть на нее.

Еще ребенком он научился скрывать свои чувства. Отец смеялся над ним, когда он проявлял эмоции. Называл его слабаком и бабой. Это глубоко задевало Хершеля, потому что он восхищался своим отцом и хотел быть похож на него. Поначалу было тяжело, но с годами стена, которую он вокруг себя возвел, стала непробиваемой. К моменту женитьбы он стал молчаливым и суровым. И теперь, не имея привычки выражать свои чувства, не мог открыть жене сердце и сказать то, что хотел сказать. Он знал, что они, возможно, едут на смерть, и мечтал хотя бы раз в жизни признаться ей, как много она для него значила все годы их брака. Хершель уже открыл рот, собираясь заговорить, высказать, что накопилось у него на сердце, но слова не шли. Вместо этого он лишь вздохнул и посмотрел на нее спящую.

Легкий ветерок задул в щель между досками. Он втянул носом воздух и сделал глубокий вдох. Потом откинул голову на дощатую стену вагона и прикрыл глаза. Хершель думал про свою старшую дочь, Шошану: они не говорили с ней почти год. Теперь он жалел об этом решении. Он знал, что близнецы ужасно по ней скучают, как и Наоми, которая была просто убита, когда Хершель выгнал Шошану из квартиры, где они жили в гетто. Тогда он сильно разозлился, а когда Хершель злился, он становился упрямым. Наоми умоляла его изменить свое решение, но он отказался. Он отсидел шиву – траур, как если бы Шошана умерла. Даже сейчас, когда он стоял в переполненном вагоне, на нем по-прежнему был траурный обрывок ткани, прикрепленный к лацкану пиджака. Он поднял руку и прикоснулся к этому лоскутку.

«Я не хочу пугать Наоми, но я не доверяю нацистам. Я не знаю, куда они нас везут. Правда в том, что мы, возможно, никогда больше не увидим Шошану и у меня не будет шанса сказать ей, что я прощаю ее и очень люблю. Как много сожалений! – думал он. – А мои малышки, мои чудесные близнецы, Блюма и Перл! Я должен был проводить с ними больше времени, но был слишком занят тем, чтобы производить впечатление на окружающих. Я хотел быть важным человеком – таким, каким гордился бы мой отец. Но я не понимал, что мой отец мертв, а мои дети нуждаются во мне гораздо сильнее, чем в материальных благах, которыми я их обеспечивал. О, сколько я наделал ошибок! А теперь слишком поздно и ничего уже не исправишь».

Он помнил, как сердился на Блюму и Перл за то, что они побежали к сестре. Вокруг царил полнейший хаос. Он строго посмотрел на них, но девочки так боялись того, что произойдет дальше, что не послушались его, когда увидели Шошану – они кинулись обнять старшую сестру. И прежде чем близнецам представился шанс вернуться к родителям, нацисты начали заталкивать людей в вагон. Наоми с Хершелем стояли в начале очереди и уже не могли выйти из нее. Нацисты загнали их в поезд без близнецов.

Хершель покачал головой, вспоминая то утро на вокзале. Пока их не разлучили с Блюмой и Перл, которые остались с Шошаной, он не видел ничего хорошего в упрямстве и независимости старшей дочери. Он терпеть не мог этих ее черт. Женщинам не полагается быть сильными – они должны зависеть от мужчин. Но теперь ему оставалось лишь положиться на решительность Шошаны. В ней заключалась его единственная надежда на выживание дочерей. От тревог у него разболелась голова. Он готов был кричать и рвать на себе волосы, но знал, что напугает этим Наоми, и держал себя в руках. К тому же ему вовсе не хотелось позволять нацистам увидеть себя слабым и уязвимым. Что бы они ни сотворили с ним и его семьей, он будет смеяться им в лицо, потому что Хершель Айзенберг не из тех, кто умоляет и стоит на коленях. Мольбы все равно ничем не помогут.

И снова поезд резко остановился. Люди попадали вперед. Какая-то женщина закричала. Но охранники не обратили на нее внимания. Наоми проснулась и схватила Хершеля за руку.

– Где мы? Что происходит?

– Ничего, – ответил он спокойно, хотя сам не верил своим словам. – Все в порядке. Мы просто притормозили на несколько минут. Скоро снова поедем. Спи.

Она послушалась его.

Хершель не мог сказать, сколько он простоял так, потея и прокручивая все те же тревожные мысли у себя в голове. Часы летели. Он понял, что наступила ночь, когда солнце скрылось.

Большинство людей в вагоне спали, но Хершель был начеку. Он чувствовал – что-то происходит. Он очень устал, но не мог ослабить бдительность и задремать. «Эти грязные нацисты не одержат верха надо мной. Я не засну и буду настороже». Он по-прежнему злился на себя за то, что поверил в ложь, которую скормили им немцы – что поезд повезет их в лучшее место и поездка будет удобной и безопасной. Хершель бросил короткий взгляд на Наоми. Она тихо спала. «Хорошо, что, по крайней мере пока, она успокоилась». В вагоне царила странная тишина. Ребенок умер, и его нескончаемый плач прекратился. От этой мысли Хершелю стало грустно. Ни один из пассажиров не храпел, не испускал газов и не кашлял. Казалось, все они мертвы и его окружают призраки. Потом завыл ветер, где-то на улице ухнула сова. На мгновение Хершель смежил веки и тут услышал голоса двоих охранников. Они переговаривались сразу за стенкой вагона. Хотя разговор шел по-немецки, он все понимал, потому что не только учил немецкий на юридическом факультете, но еще и знал идиш, а эти два языка очень похожи.

– Я понимаю, что они всего лишь крысы. Но мне все равно немного их жаль, – обращался один охранник к другому.

– Ты серьезно? Они ведь даже не люди. Мы знаем, что это так. Они – просто пятно на нашей отчизне. И они убили Христа.

– Но я не могу представить, что их всех казнят. Ты видел, сколько народу мы загрузили в транспорт?

– Да, видел. И в конце недели все они будут мертвы. Не будут больше топтать нашу землю. Однажды весь мир будет нас благодарить, что мы избавили его от евреев.

– Но там же женщины и дети! Мы будем убивать маленьких детей. Меня тошнит от одной мысли…

– Рольф, ты говоришь как слабак или глупец. Прошу, больше никому не рассказывай об этом. Я твой друг. Мы знакомы с самого детства. Я никому тебя не выдам. Не скажу, что тебя посещают такие предательские мысли. Но следи за тем, чтобы о них не прознали другие охранники. Если судить по твоим словам, ты не годишься для этой работы. И уж поверь, другие на тебя донесут. Тут все жаждут признания. Сдав тебя, они могут получить повышение. Им плевать, что будет с тобой.