Роберт Янг – Великанша (страница 9)

Выпал снег, и Элизабет позаботилась о том, чтобы подъездную дорожку к дому чистили всю зиму. Не то чтобы она ждала гостей — знакомые давным–давно перестали звонить в её дверь, и, хотя она в конце концов начала подходить к телефону, большинство звонков было от «не туда попавших». Просто надо было думать о доставке провизии, не говоря уже о молочнике и миссис Бартон. Последняя с каждым новым визитом приносила всё больше новостей и отличалась удивительной разговорчивостью. Иногда, провожая её, Элизабет впадала в отчаяние и теряла надежду на то, что старую даму удастся–таки выпроводить.

«Тема: Амелия Келли только что родила еще одного, так что теперь их уже четыре, а муж без работы, и как только они все живут на пособие! Тема: Новые хозяева зернового комбината остановили производство до послепраздников, и бедные работники остались без получки на Рождество! Тема: Сид Уэстовер снова слег с радикулитом, а значит готовьтесь к долгой, холодной зиме. Его спина — самый точный синоптик: никогда не ошибается! Тема: Говорят, что Мэтт Пирсон, ну, тот самый, что уволился с комбината после смены владельца, вернулся в родной город и сейчас вовсю крутит роман со своей старой любовью. Говорят, свадьба не за горами. Тема: Ну разве не ужас? Младший Гилберт на машине своего папаши врезался в трактор с прицепом и убился насмерть».

В середине января Элизабет сообщила пожилой даме, что из–за постоянно растущих налогов и подорожаний вынуждена с ней расстаться. «Пф!» — фыркнула миссис Бартон, получив расчёт и покидая дом.

В середине марта Элизабет позвонил Кертис Хэннок. Он бы сообщил раньше, сказал он, но сам узнал только что: четвертого марта погиб Мэтт Пирсон. В последнеё время он работал в Вэллейвилском филиале компании «Фулкрас Индастриз». Помогал выгружать токарный станок, тот сорвался с полозьев, перевернулся и задавил несчастного насмерть.

Шли годы, долгие одинокие годы, они проходили мимо медленной и грустной чередой. Есть два времени (запомните, это важно), мировое время и время дома — настоящее и прошедшее.

Элизабет вставала. Элизабет одевалась, Элизабет спускалась по лестнице. Элизабет писала стихи, играла Баха, плакала по ночам в подушку…

Элизабет Джорджина Дикинсон старела.

Участок, за которым раньше заботливо ухаживали, с каждой весной всё больше зарастал сорняками. На когда–то ярких подоконниках и карнизах облупилась краска, кирпичи потемнели от влаги и грязи. Каждую неделю на крыльцо, видавшее лучшие времена, доставляли коробку с провизией — Элизабет забирала её и мгновенно скрывалась в доме. Она уже не знала, солнце на улице или дождь, ориентировалась во времени по звяканью молочных бутылок или по лаю собак. Лицом к лицу с темнотой она встречалась только зимой, когда выходила в гараж за дровами: их каждый год исправно доставлял фермер, которого она никогда не видела.

Впрочем, город, в котором она жила, Элизабет тоже никогда не видела. Да. Свит Кловер стал частью большого города. Он и раньше был его частью, только об этом никто не знал — частью гигантского мегаполиса раскинувшегося от Кливленда, штат Огайо, до Буффало, штат Нью–Йорк. Мегаполис с легкостью проглотил городок Свит Кловер, и всё зеленые луга вокруг него, и все цветы, и все деревья. Элизабет не знала, что фермер, который доставляет ей дрова, в буквальном смысле уже не фермер, а главный поставщик. Его имя и телефон занесены в базу данных местного бюро услуг, служба информации которого дает Элизабет его номер, когда она спрашивает где купить дрова для камина.

Но одну вещь Элизабет знала очень хорошо: её недвижимость втрое выросла в цене. Бесчисленные незнакомые люди по телефону назойливо упрашивали ее продать дом и участок, а её налоги взлетели до небес, причем так высоко, что на их уплату уходило всё её содержание. Она думала, что во всём виноват дом, но ошибалась. Дело было в земле. Её участок был последним островком зелени в городе, и городские власти хотели превратить его в общественный парк. Наверное, хорошо, что Элизабет об этом не знала, потому что разбивка общественного парка означала бы, что её дом сметут с лица земли, а дом был ее миром А может, наоборот, было бы лучше, если б она знала о парке. Тогда бы она подумала о своем завещании и сделала бы так, чтобы ее собственность попала не в столь кощунственные руки. Но всё это, по большому счету, не имело никакого значения. Потому что вскоре в стране произошли бы изменения и город полнил бы землю для своего общественного парка, практически не прилагая к тому усилий.

Осенью доставили квитанцию на оплату школьного налога — 1540 долларов 19 центов. Четыре месяца она жила в режиме строжайшей экономии, но, когда ей удалось, наконец, накопить нужную сумму, пришла квитанция на оплату городского налога и налога штага — точнеё, теперь они объединились и назывались «налог мегаполиса». Вместе с неоплаченным школьным налогом общая сумма составила 2536 долларов 21 цент. Надо было как–то изыскать эти деньги. Если Элизабет их не соберет, то следующий налог станет совершенно неподъемным. Ее единственный контакт во внешнем мире, Кертис Хэннок, умер много лет назад, так что обратиться к нему за помощью она не могла. А поскольку её содержание выплачивалось равными платежами, забрать со счета больше, чем обычно, ей бы не удалось. Оставалось только одно. Нет, нет, не заложить дом, об этом речи не шло! Продать что–что из имущества, вот что она собиралась сделать. Надо было решить, с какими вещами ей легче расстаться, но с этой проблемой она справилась быстро: конечно, с «новыми».

Элизабет провела инвентаризацию мебели, картин, посуды, бытовой техники, всяких мелочей и, наконец, книг, определяя примерный возраст каждого предмета. Переписала их в хронологическом порядке, затем разделила на четыре основные группы: «до-Дикенсоновский период», «Теодор и Анна», «Нельсон и Нора» и, наконец, «Байрон и Элизабет». Вряд ли стоит объяснять, чем она собиралась пожертвовать в первую очередь.

Она прошлась по дому, тщательно инспектируя каждую вещь в отдельности. За редким исключением, всё, что купили они с отцом, превратилось в рухлядь. Про никудышнеё состояние некоторых предметов, она, конечно, знала — например, про холодильник, отдавший концы десятилетия назад, или про телевизор, который начал барахлить через год после начала ее отшельничества, а она не потрудилась его починить. Но Элизабет и помыслить не могла, что «современная» мебель окажется в столь плачевном виде. «Что же я выручу за это барахло?» — спрашивала она себя. И сама же отвечала: увидим.

«Увидим» означало то, чего она не делала уже много лет, — встретиться лицом к лицу с человеком. Но выбора не было. Когда явился коллекционер, которому бюро услуг перенаправило ее предложение, она встретила его на пороге. Трудно сказать, кто из них был более ошеломлен. Коллекционер увидел перед собой высокую худую даму с суровым лицом и серебристыми волосами, чья одежда, безупречно чистая, устарела лет как минимум на пятьдесят. Элизабет же недоуменно взирала на коротышку с брюшком наподобие арбуза, с круглым лицом, волосами травянистого цвета, в волосатой рубашке, ярко–зеленых коротких штанах и черных туфлях с длинными змееподобными носами, напоминающими корни небольшого дерева. Так или иначе, первым в себя пришел коллекционер. Элизабет провела его в гостиную, где он направился прямиком к клавесину и сказал:

— Это беру за пару сотен баксов.

Элизабет покачала головой.

— Эта вещь не продается. Пойдемте, я покажу вам то, что можно купить.

Она водила его из одной комнаты в другую, с большим трудом отвлекая от предметов эпох Теодора–Анны и Нельсона–Норы. Когда они вернулись в гостиную, коллекционер сказал:

— За рухлядь на кухне два бакса, за барахло из гостиной шесть баксов, за книжки — десятка… за клавесин дам две сотни, за кровати, викторианские, шератоновские и в стиле ампир — по двести баксов, за настенные часы со второго этажа — полтинник, и за напольные тоже, за буфет хепплу–айт[9]из столовой — двести, за книжный шкаф с бронзовой отделкой — сотня баксов.

— Но эти вещи не продаются, — повторила Элизабет — К тому же, вы предлагаете очень низкие цены.

Коллекционер пожал плечами.

— Стандартные цены двадцать первого века, леди. Антиквариат сейчас неходовой товар.

Элизабет осенило.

— Я только что вспомнила — в подвале тоже есть кое–что. Не хотите посмотреть?

— Показывайте.

Он предложил ей по сотне долларов за каждый предмет, великодушно согласившись не трогать древнюю плиту и раковину до-Дикенсоновской эпохи, и даже пообещал прислать «своих амбалов», чтобы те переместили этот антиквариат ей на кухню. Но это предложение, объяснил он, действует только, если она продаст ему всё, что он перечислил раньше, плюс коллекцию венецианского стекла, которую он заметил в одном из шкафов на кухне. Элизабет вздохнула.

— Думаю, у меня нет выбора. — сказала она и распрямила плечи. — Хорошо. Но кровать из моей спальни я не отдам. И за всё, включая коллекцию стекла, я хочу получить тысячу бак… простите, долларов. Если хотите, добавлю еще ковер из гостиной.

Коллекционер сморщил нос.

— Идет. Тыща баксов за всё.

Дом казался голым после того, как «амбалы» выполнили свою работу и убыли. На месте проданной мебели зияли тоскливые пустоты. Самая страшная пустота образовалась там, где прежде стоял клавесин. Дрожащими руками Элизабет вложила чек коллекционера, свой чек и налоговые квитанции в конверт, надписала его и вместе с еще одним чеком — на этот раз на двадцать центов за марку — положила на почтовый ящик на двери. Сверху, чтобы бумаги не унес ветер, придавила небольшим камушком, который хранила специально для таких случаев. Счет за газ должен прийти со дня на день, почтальон, который его принесёт, заберет письмо и отправит по назначению. Она всё еще произносила про себя слово «почтальон», хотя знала, что доставкой почты теперь занимается багрово–волосатая женщина, которая ездит на чем–то вроде скутера, в желтой униформе, похожей на костюм аквалангиста. Элизабет однажды видела через окно холла, как эта дама, тарахтя, подъезжает к крыльцу; и этого одного раза ей хватило. Впрочем. Элизабет редко смотрела в окна. Даже зимой деревья и разросшийся кустарник скрывали мир, простирающийся за границами её владений, стирали его, делали несуществующим, и это ее вполне устраивало. Новый мир привлекал её ещё меньше, чем тот, который она покинула более чем пол–века назад.