Роберт Янг – Великанша (страница 5)
— Грязный старик. — повторила Элизабет. Она взяла юношу под руку; и они зашагали прочь.
Старик беспомощно смотрел им вслед, зная, что хотя он еще жив и будет жить дальше, с этого момента он уже мертв.
«Почему же я не вспомнил. — подумал он. — Как мог я забыть того бедного старика?»
Едва волоча ноги, он вернулся в рощицу у окраины университетского городка, где полыхало поле времени, ступил в его пылающие объятия и промчался назад сквозь годы, превратившие его из высокого юноши в нечто непристойное.
Заплатив охраннику вторую половину взятки и покинув станцию времени через запасной выход, он поехал на кладбище, где покоилась Элизабет Он стоял долго у могилы под резкими порывами ветра, снова и снова перечитывая надпись на гранитной плите.
1952–2025
В ПАМЯТЬ О МОЕЙ ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ
Но время–вор еще не закончило своего дела. Оно трепанировало его череп, вырезало воспоминания и украло мягкие летние ночи, сонные цветы и туманные вечера. Оставило лишь обнаженные поля и холмы с оголенными деревьями.
Он прочел надпись в последний раз.
— Грязная старуха. — процедил он.
ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ
Сидя в вольтеровском кресле у ярко пылающего камина, она снова услышала приглушенное хлопанье кожистых крыльев в застывшем горячем воздухе.
— Эй, покажитесь. — проговорила она. — Знаю, я вам не нравлюсь, но вы всё–таки мои гости, так что покажитесь и составьте мне компанию, пока решаете, как избавиться от меня.
Очевидно, ее приглашение их удивило. По крайней мере. как только она заговорила, хлопанье крыльев стихло.
«Должно быть, — подумала она. — им встречались только те люди, кого страшит мысль о смерти. Или, возможно, они привыкли к ненависти, и теперь ее отсутствие их тревожит. В дружелюбной обстановке им труднеё делать свое черное дело».
Она открыла глаза, вглядываясь в пустоту комнаты. Когда долго живешь в пустоте, к тебе приходит умение видеть ее, различать в ней образы. Элизабет Дикенсон их различала В последние годы она вообще стала специалистом по пустоте.
Элизабет нацепила очки в роговой оправе — когда зрение начало портиться, пришлось извлечь их из бабушкиного комода. Очки не могли полностью компенсировать её дальнозоркость, но всё–таки в них лучше, чем без них. Взяв книгу, она открыла её наугад и опустила взгляд на знакомые слова: «всё вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».
Закрыв книгу; она тихо уронила ее на пол подле кресла, сняла очки и положила на желтый плед, укутывающий ноги. Когда–то и она услышала шаги, звучавшие в туманном отдаленном будущем. Но позволила ему уйти, и больше он никогда не возвращался
— Хлоп–хлоп! — завели крылья свою мрачную шарманку. Она снова оглядела пустоту комнаты. Мебели в доме почти не осталось, только вольтеровское кресло, табуретка для ног и в комнате наверху кровать со столбиками. Впрочем, пустота появилась еще раньше, чем исчезла мебель. Часть мебели Элизабет продала, чтобы заплатить налоги, остальное пустила на растопку. Книги тоже сожгла — кроме той, что лежала сейчас на полу возле кресла. Что же касается мостов, то она их сожгла гораздо раньше.
Теперь, когда дом наконец–то обрел себя и очутился в своем времени, дрова найти несложно. Но их нельзя заказать. потому что невозможно оплатить деньгами со счета, которого еще не существует. То же и с деревьями во дворе: несомненно, это её собственность, но нельзя деревьями топить камин или кухонную печь — надо нанять кого–то, чтобы их спилили и порубили на дрова. А если она всё же найдет способ не замерзнуть насмерть, то всё равно умрет от голода, ведь всё припасы давно уже закончились. Неудивительно, что за ней пришли Крылатые Гоблины.
На каминной полке стояли часы без стрелок. У всех часов в доме Элизабет не было стрелок — они исчезли раньше, чем сами часы. А от календарей она избавилась давным–давно.
Дом был больше похож на корабль времени — корабль, который она сама отправила в плаванье к далеким островам прошлого. Но океан времени на поверку оказался темной, бездонной, опасной рекой. Еще до отправления на борт успели пробраться крысы памяти, и долгие годы одинокими ночами она слушала, как они скребутся за стенами. Но ничего. Гоблины всё исправят. Элизабет Дикенсон радовалась их появлению.
Жутковатое хлопанье крыльев снова затихло. Но она знала: они всё еще здесь, в комнате. Чувствовала их присутствие. «Чего же они ждут?» — спрашивала она себя. Впервые услыхав шорох крыльев. Элизабет поняла: за ней пришли. Почему же тогда они не возьмутся за дело, не покончат со всем сразу? Откинувшись в кресле, она закрыла глаза. Хлопанье крыльев усилилось.
«Лягу я спать, глаза затворю. — проговорила она про себя. — Гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»
Дом был с историей. В 1882 году Теодор Дикенсон приехал в городок Свит Кловер, дабы основать «Зерновой комбинат Дикенсона», и влюбился в этот дом с первого взгляда. (Так происходило в той временной плоскости, о которой мы говорим сейчас, в другой же плоскости этот дом выстроил он сам). Большой особняк из красного кирпича в викторианском стиле стоял в полукилометре от городка, неподалеку от пыльной дороги, которую когда–то назовут улицей Лип. На первом этаже располагались большая библиотека, просторная гостиная, огромная столовая, впечатляющих размеров кухня и компактная кладовка, на втором — шесть больших спален. Подвал тоже был большой и совершенно сухой. Вокруг особняка раскинулись обширные нетронутые угодья, которые в руках опытного садовода обещали превратиться в прекрасный ухоженный сад.
Примериваясь к покупке дома. Теодор провел опрос местных жителей. Всплыло несколько неоднозначных фактов, все местные прекрасно знали этот дом, но никто не мог вспомнить, кем и когда он построен. В доме давным–давно никто не жил, и для большинства горожан это служило явным признаком присутствия приведений. Поскольку владельцы так и не объявились, управа конфисковала дом и теперь стремилась продать его почти за бесценок, лишь бы покупатель заплатил наличными. Этот факт перевесил всю неоднозначность предыдущих, и Теодор, недавно получивший скромное дядюшкино наследство, немедленно воспользовался щедрым предложением: купил дом вместе с обширным участком и спустя некоторое время въехал в новое жилище вместе с женой Анной.
Супруги немедленно взялись за работу. Наняли маляров, каменщиков и плотников, дабы отреставрировать особняк внутри и снаружи. В 1882 году викторианский стиль мебели уже утратил популярность, однако в маленьких городках наподобие Свит Кловера всё еще считался модным. Исходя из этого. Теодор и Анна обставили дом викторианской мебелью, самой лучшей, какую только смогли купить, перемежая её, впрочем, современными произведениями искусства. Чисто из сентиментальных чувств они оставили несколько сохранившихся древних предметов интерьера и бережно их отреставрировали. Теодор выписал из–за границы клавесин, надеясь, что супруга будет музицировать. Однако Анна совершенно не вдохновилась, и инструмент оказался предоставлен самому себе — стоял в дальнем углу гостиной, собирая пыль и рискуя постепенно прийти в негодность.
А вот «Зерновой комбинат Дикенсона», напротив, расцветал на глазах. Несмотря на экономический кризис, под чутким руководством Теодора заводик, первоначально размещавшийся в нескольких шатких сараях, превратился в крупное предприятие, которое принесло городку невиданное благосостояние. В 1888 году, как будто в награду за труды. Анна подарила супругу сына, которого назвали Нельсон. Теодор начал готовить наследника к руководству комбинатом буквально как только ребенок встал на ноги. Процесс обучения продолжался в отрочестве и юности, а комбинат тем временем пережил еще три кризиса и стал одной из самых стабильных компаний штата.
Нельсон оказался столь же умным и проницательным бизнесменом, как и его отец. В 1917 году он женился на Норе Джеймс, скромной девушке двумя годами старше его, но, как выражался Теодор, «с хорошей аристократической закваской». В городке судачили, что Нельсон якобы женился только затем, чтобы не подпасть под мобилизацию. Однако это были всего лишь слухи. При желании Теодор мог бы избавить от воинской повинности всех молодых людей Свит Кловера, не говоря уже о собственном сыне. Так или иначе, на войну Нельсон не пошел, и в 1919-ом, когда отец внезапно скончался от удара, стал главой и комбината, и Дома Дикенсонов (так теперь жители городка называли особняк из красного кирпича). Спустя несколько месяцев умерла и мать Нельсона. С её уходом привычный уклад жизни, сложившийся в доме за тридцать семь лет, стал другим.
Хотя… не совсем. Нельсон унаследовал сентиментальность, свойственную как матери, так и отцу, и не собирался разрушать несколько архаичную атмосферу своего жилища. С другой стороны, он хотел, чтобы в доме появились и свидетельства его собственного существования. Теодор и Анна противились любым переменам, когда речь шла о мебели, и Дом Дикенсонов по большей части был обставлен всё теми же викторианскими предметами интерьера которые супруги купили в самом начале, все эти предметы, сработанные на совесть, сохранились в прекрасном состоянии и выглядели точно так же, как и в день покупки. Нельсон любил их все вместе и каждый в отдельности, но. к счастью — или к несчастью — любовь эта имела пределы. Каждый день фабрики выпускали новую мебель, и, конечно, они с Норой имели полное право покупать что–то современное, не отставая от своих не столь состоятельных соседей. Тем более что привносить новое и вместе с тем сохранять старое — достойный подход к убранству дома, указывающий на хороший вкус и известную долю смелости. Так что Нельсон и Нора начали заменять некоторые — далеко не всё — викторианские предметы интерьера мебелью, произведенной после Первой мировой войны, стараясь гармонично сочетать старое и новое. Завершив проект, они оба были приятно изумлены. Никакой разнородности, одно сплошное очарование — очарование двух миров, спаянных воедино изяществом и подлинным вкусом.