Роберт Янг – Дом, забытый временем (страница 44)
— Каждый раз, читая эти строки, — шептала Робинет мне в ухо, — я понимаю, что должна быть здесь, в твоей постели. Это правильно.
У меня тоже были любимые строки из Теннисона. Они все время крутились у меня в голове —
Днем мы носили маски, но иногда они спадали, открывая истинные лица. Друзья Робинетт начали странно на нас поглядывать. Когда мы входили в бар, голоса вокруг мгновенно стихали. Если мы садились у стойки, бармены глазели на меня и Робинетт с откровенным любопытством. Она снова и снова повторяла, что мы — не больше, чем дальние кузены, седьмая вода на киселе. И она была права, конечно. Но она не могла постичь истинной сути пресловутого среднего класса, потому что сама к нему принадлежала.
Мой внук был далеко не дурак, но он узнал обо всем последним. А может, и не узнал бы, если б не просветила супруга.
Однажды ночью он прокрался ко мне в спальню. Я слышал его тихие шаги. Но мы с Робинетт тоже не лыком шиты, и в ярком свете своего фонарика он увидел меня одного, крепко спящего в постели. Робинетт пришла ко мне позже, когда он захрапел в своей комнате.
За завтраком мы сидели с невинным видом, храня свои маски. Но семя уже упало в благодатную почву и даже без подкормки обещало вырасти в чудовищное дерево.
Робинетт вошла, когда я укладывал вещи.
— Джерри, пожалуйста, не уезжай.
— «Ты не была б мне так мила, не будь мне честь милее»[21]… Помнишь эти строки?
— Но ты же не уходишь на войну!
— Нет. Всего лишь бегу с поля боя.
— Я тебя не отпущу.
— Все знают о нас, Робин.
— Ну и что? Мы не первые дальние родственники, которые влюбились друг в друга.
— Но они относятся к этому по-другому, сама понимаешь.
— Если ты уйдешь, я уйду с тобой.
Я сел на кровать.
— Послушай, — заговорила Робинетт, — через месяц я уже буду работать в юридической фирме, мы переедем в город, а там никто не знает, что мы родственники.
— Узнают.
— Даже если узнают, это неважно. Жителям мегаполиса нет дела до таких вещей.
— Поверь, до нас им будет дело.
— Ну и наплевать. Нет таких законов, которые бы запрещали нам любить друг друга.
Нет. Пока еще нет.
— Просто я думаю о том, что будет с твоей жизнью.
— А что будет с моей жизнью, если ты сбежишь? Ты об этом подумал?
Я слабый человек. Я не стал собирать вещи и не поднялся с кровати.
В почтовом ящике я нашел запечатанное в конверт письмо от моей дочери и прочитал ее полные злобы слова:
«Ты разрушил жизнь моей матери и оставил ее умирать в одиночестве. Теперь ты разрушаешь жизнь моей внучки. Будь же ты проклят, старый грязный извращенец!»
Два века назад меня бы вымазали смолой, вываляли в перьях и на шесте вынесли из города. А Робинетт выбросили бы из дома на улицу.
Два века назад. Но, по большому счету, с тех пор ничего не изменилось.
Мы перестали ходить по барам, избегали людных мест, надолго уезжали за город. Я больше не осмеливался приходить к ней ночью. Зато она осмеливалась.
Вы можете сказать: ну разве ты знал, что так будет? Разве она знала? Вы можете сказать, что в нашем грехопадении виновен космос, или что виновато время, поймавшее нас в ловушку. Вы можете спрашивать себя, как бы поступили на моем или на ее месте. Вы можете сказать: теперь, когда все уже произошло, не стоит ни о чем сокрушаться. Вы можете сказать сотни, тысячи таких слов, но ваши слова упадут в бездну, как мертвые листья с осенних деревьев. А по улице будут идти люди. Люди, которые возносят лживые молитвы своим выдуманным богам, люди, которые пьют кофе, вино и чай. Люди, чья высокая мораль сияет, как нимб, вокруг их голов. Эти люди не обратят никакого внимания на ваши слова. Они вас даже не услышат.
Здание было старое, одно из старейших в городе, с готическими мотивами. Я посмотрел вверх — не наблюдают ли за мной с крыши горгульи? Но увидел лишь низко нависшее небо.
Робинетт поставила машину у тротуара, и я припарковался прямо за ней. Она подошла, наклонилась и поцеловала меня.
— Пожелай мне удачи.
— Я думал, с твоей работой все уже решено.
— Да, но я же еще не подписывала контракт. Они юристы и могут передумать.
— Передумать и лишить себя общества такой красавицы? Невозможно.
Она улыбнулась, и я навеки запечатлел ее лицо в памяти.
— Хочешь, пойдем вместе, и ты подождешь меня в офисе?
— Нет. Я подожду здесь.
— Я скоро вернусь, и мы сразу отправимся на поиски квартиры.
В костюме цвета лазури, стройная, незабываемая, она перешла улицу и, стуча каблучками, поднялась по мраморным ступеням. Дверь захлопнулась и скрыла ее от меня. По улице шли люди, много людей, но я их не замечал. Я завел мотор, тронулся и влился в поток машин. Крышу я не поднял, хотя знал, что пойдет дождь.
Город остался далеко позади. Ближе к вечеру начался дождь. Я слышал, как его капли стучат по моей надгробной плите, но не мог расслышать ее легких шагов. И тогда я понял, что теперь она умерла навсегда.
СИНДРОМ ТРИ-МАЙЛ[22]
Каждый раз, расставаясь с Землей, я становлюсь другим. Свою родину я презираю, там царит сплошное лицемерие. Люди притворяются, что любят ближних, на самом же деле сердца их полны зависти, неудовлетворенности и злобы. Ненависть они прячут под масками невинных овечек. Меня нисколько не удивляет, что именно они — и миллионы других столь же отвратительных созданий — были избраны для того, чтобы жить. Мы же, заточенные здесь, на корабле ста-зиса, обречены на смерть. Впрочем, и мы омерзительны: нас объединяет ненависть. Правда, с огромной долей безразличия. Нам все равно. Я ненавижу девушку, которая за нами ухаживает, потому что ей нет дела до меня, и ненавижу пилота, до которого ей есть дело. Но эти чувства заглушает бесконечная апатия.
Я сказал «расставаясь с Землей», и можно подумать, что наш корабль куда-то отбывает. На самом деле это не так. Корабль остается на месте, отбывает Земля. Она совершает ежегодное путешествие вокруг Солнца, и каждый раз мы с нетерпением ждем ее возвращения. Не потому, что нас так сильно волнует ее судьба — просто нам больше нечего делать. На Земле проходит год, для нас — часы. Так работает поле стазиса. Это не путешествие во времени, хотя мы и внушаем себе, что путешествуем: все-таки это лучше, чем просто оставаться на месте, даже если тебе некуда лететь.
Девушка по имени Джун, та самая, что влюблена в пилота, начинает разносить лекарства на железном подносе. Она медсестра и стюардесса в одном лице, и они с пилотом, в отличие от нас, не обречены на смерть. Я дремлю возле черного иллюминатора, Джун подходит и подает мне маленький картонный стаканчик. В нем волшебная капсула, одна из тех, что изобрели ученые во время одного из последних земных путешествий вокруг солнца. У девушки каштановые волосы и голубые глаза. Ее нельзя назвать красавицей, но у нее свежий здоровый вид, и с каждым днем, кажется, она становится все красивее. Наверное, так на нее действует очищенный воздух корабля.