Роберт Янг – Дом, забытый временем (страница 30)

Впрочем, голову Мортби над этой загадкой ломал недолго, потому как мысли его уже занял Телиставва. Было ли это существо простым сатиром или же Паном, богом стад, полей и лесов, что исполняет грустные мелодии на сделанной собственноручно флейте? Возможно, оно было и тем, и тем. Как бы там ни было, занимал Мортби именно Телиставва, не Жюн. Пуританин в Мортби освободил ученого и остался стеречь сатира, что томился в подземелье; так и должно быть, так того хотел сам Мортби, и так оно и будет — рассуждать тут не о чем.

В половине второго он вошел в палатку к Саммертону и зажег свет. Саммертон сел на койке и поморгал. Лоб у него блестел от испарины.

— Время заступать на вахту, — сказал Мортби. — Вид у тебя какой-то нездоровый. Все хорошо?

Саммертон прижал ладони ко лбу.

— Голова болит, — пробормотал он. — Иди ложись. За меня не беспокойся.

Мортби отправился к себе, а когда встал утром, Саммертон уже пропал.

Новость принесла Анита. Едва она вошла в палатку к Мортби, как он уже все понял по ее взгляду, а потому, когда она сбивчиво принялась рассказывать, в чем дело, это не стало для него сюрпризом. Мортби перебил Аниту на полуслове и принялся спешно одеваться. Потом отправился в палатку Саммертона.

На месте их ждала Жюн. Трава у палатки была примята, но ничего необычного в этом Мортби не увидел. Внутри царил полный порядок: одежда висела, аккуратно сложенная, на спинке стула у койки. Под койкой стояли ботинки. Саммертон либо не потрудился одеться после того, как Мортби его разбудил, либо позже вернулся и разделся. Как бы там ни было, лагерь он покинул, как и Рейнман, в одном исподнем.

Чем дольше Мортби размышлял над этим делом, тем меньше верил в то, что Рейнман — а теперь и Саммертон — ушли со стоянки добровольно. Он склонялся к версии, что это Телиставва неким образом похитил двух мужчин. Зачем? Если принять за версию — сомнительную, хотя, — что Рейнмана он увлек в лес, чтобы выманить потом Софию, то не проще ли было сразу выкрасть Софию?

Возможно, ответ крылся в обычае местных жителей равнины приносить в жертву новообразованную пару накануне жатвы и перед наступлением весны. Судя по рассказам аборигенов многочисленных племен, которых успел опросить Мортби, пара просто входила в лес и не возвращалась. Правда, разные версии происходящего изобиловали эзотерическими подробностями и толкованиями, определявшими назначение обряда: «освободить лес и накормить поля» или «приходит время Телиставве родиться заново», или «что за печальную песню слышит одинокий пастух в сумерках? — то песня, возвещающая, что покровитель ублаготворен». Возможно, если разгадать значение этих фраз, то найдется решение проблемы. Правда, сколько Мортби ни бился, истолковать их не получалось.

Жюн тоже смотрела на брошенную обувь под кроватью.

— Следов борьбы нет, — заметила она. — Должно быть, он ушел добровольно.

— Это вряд ли, — возразил Мортби.

— Вчера я не говорила, — продолжила Жюн, — но пока ты искал Софию, мы с Брюсом и Анитой сделали с десяток рентгенограмм земли в глубине леса. Помнишь теорию Рейнмана о том, что у здешних деревьев — общая корневая система? Так вот, он оказался прав: весь лес — это одно дерево. Колоссальный росток из одного семени. Рейнман назвал его аркадийским.

— А это значит, — продолжил за нее Мортби, тут же возмутившись, что Рейнман покусился на его епархию, — что наш Аркадийский лес и местная чаща произошли от общего предка.

— Почему нет? Лично мне куда проще поверить в то, что миф о сатирах родился благодаря особенностям местной экологии, а мифический Аркадийский лес и местные чащи выросли из идентичных семян, нежели в то, что две практически одинаковые религии могли возникнуть по чистой случайности… Постой, где Анита?

Мортби огляделся: в палатке ее не было. Тогда он подбежал к двери и выглянул на улицу: пусто. Верхушки деревьев лениво — и даже как будто надменно — покачивались на утреннем ветру. Мортби побежал к палатке Аниты, Жюн — за ним. Внутри тоже никого не было. Мортби выругался.

— Как она могла так сглупить и отправиться за Саммертоном в одиночку? После того, что стало с Софией!

Жюн задумчиво смотрела на лес.

— Кто знает, — произнесла она. — Может, это Телиставва призвал ее?

— Чушь! Идем за ней. Если поторопимся, то, может, еще догоним.

Мортби побежал прямиком к озеру, Жюн следовала за ним попятам. Но не успели они добраться до водоема, как раздался крик Аниты. Ее следы, частично затоптанные копытами — как и в случае с Софией — вели печально коротенькой цепочкой к кромке воды и там обрывались. Заросли тростника словно сделались гуще со вчерашнего дня.

— Как она могла так сглупить? — снова произнес Мортби.

Жюн остановилась возле него и ахнула.

— Смотри — вон там, на том берегу!

Мортби, еще не подняв глаз, уже знал, что увидит: лицо сатира, напоминающее треугольный бутон уродливого цветка. Кроваво-красные губы, скривившиеся в надменной усмешке. Чешуйчатые руки и плечи, как серые гнилые сучья. В порыве отвращения Мортби выхватил фотонный пистолет и прицелился в Пана.

Жюн выбила оружие у него из рук.

— Как ты смеешь думать о его убийстве! Он прекрасен!

Мортби нагнулся подобрать пистолет, а когда выпрямился, Телиставвы уже и след простыл. Руки у Мортби тряслись:

— Прекрасен, говоришь? — резко произнес он. — Он зло, непотребство! Как ты не видишь? Это же сам Пан! А Пан — прототип сатаны.

Жюн облизнула пересохшие губы и отвернулась.

— Я и забыла, что в тебе сидит пуританин. Само собой, для тебя такое создание — воплощенное зло. Ну что, возвращаемся в лагерь?

Обратно шли молча. Едва они покинули пределы чащи, как Мортби ощутил острую боль в пальцах ног. Очутившись у себя в палатке, он разулся — боль немного унялась, но не прошла совсем. Остаток дня он приводил в порядок записи, а когда закончил, хмуро перечитал их. Два члена группы пропало, еще двое погибли — в таких обстоятельствах ему надлежало вернуться в Б’крован и сообщить обо всем в местное отделение Бюро галактических исследований. Если повезет, дадут второй шанс, если нет — что вероятнее, — поручат дело соответствующим органам, и тогда уже кто-то другой удостоится чести рассказать миру о параллели между контавабским культом и мифом о Пане и сатирах.

Мортби присоединился к Жюн в общественном центре, где они без особого аппетита поужинали. Когда заканчивали трапезу, вновь зазвучала флейта Пана, и они вышли на улицу послушать. На сей раз мелодия звучала еще грустнее. И вновь она показалось Мортби неуловимо знакомой: эти нежные переливы и увядание, и страдальческий уход в тишину.

Жюн побелела.

— Надо уходить, Алан. Нельзя задерживаться ни секунды. Происходит что-то ужасное. Не знаю что, но… я просто чувствую это.

Мортби замотал головой:

— Сейчас нельзя уходить — близится ночь, и я толком не знаю маршрута. Уедем завтра, а сейчас мне надо прилечь: ноги болят просто чудовищно.

Мгновение Жюн взирала на него с ужасом, а после убежала к себе в палатку. Вжикнула «молния» на клапане — Жюн закрылась. Мортби ощущал странное оцепенение, будто находился где-то в другом месте, будто перестал быть Мортби. Заболела голова, а боль из пальцев ног перекинулась на стопы. Он нетерпеливо вернулся к себе в палатку и разулся.

Мортби лежал на койке, но спать не собирался. Если его догадка верна, то Телиставва похитил и Рейнмана, и Саммертона, а теперь придет за ним, и он, Мортби, будет ждать. Эта мысль — то, что он будет дожидаться человека-козла у себя в палатке, — показалась ему ироничной, и он хихикнул в темноте. Боль распространилась на лодыжки, голова начала пульсировать.

Мортби все же заснул. Он не знал, сколько проспал, но сколько бы он ни проспал, этого явно не хватило, чтобы унять боль в ногах и стук в голове. Боль поднялась уже до самых колен, а голова пульсировала в верхней части лба. Коснувшись его, Мортби обнаружил, что под кожей у него образовалось два плотных нароста.

Внезапно боль в ногах прошла, и в голове перестало пульсировать. Тогда Мортби сел, а ступни его, коснувшись пластикового пола, издали глухой стук. Мортби этому, впрочем, не удивился, как не удивился и тому, что, когда он снова коснулся лба, у него там проклюнулись рожки. Новая форма и тонкие черты лица тоже не удивили Мортби; напротив, они показались ему не менее естественными, чем чешуя на руках и шерсть на бедрах. Нисколечко не смущал и короткий козлиный хвостик. От прежнего Мортби осталось совсем немного, в остальном же он стал Телиставвой. Он стал лесом — лесом, воплощенным в человеке.

Телиставва встал во тьме и, цокая копытами, направился к двери. Оказавшись снаружи, он двинулся к лесу. Ощутив легкое, как пух, и возбуждающее прикосновение листьев папоротника, он скинул белье, дал волю членам. Ему, как обычно, было жаль, что воплощение продлится не больше суток и что новое тело, когда придет время вновь стать лесом, будет поглощено чащей. Три воплощения за прошедшие три дня избаловали его, и он желал обрести свободу навечно.

Всю ночь он бегал по устланным папоротником тропам и поросшим травой полянам, то и дело останавливаясь, чтобы напиться из присыпанных звездной пудрой ручьев и прудов; и все это время разум его ласкала сладостная мысль, рожденная из знаний, почерпнутых в голове Мортби: «Эта от меня не побежит. Она видела меня и узрела красоту, которую не в силах были оценить другие, не отвернулась». Утро застало его на берегу озера: он ждал ее, зная, что она придет, ведь даже сейчас центр его лесного сознания посылал ей месмерические волны; ее губы будут влажно поблескивать, и она будет жаждать…