Они выберут детей. Они всегда выбирают детей.
А потому путь их бегства обозначат сперва брошенные повозки, потом вереница мешков, узелков и сундуков, затем – следы ползущих людей, людей волокущихся, падающих и с трудом поднимающихся на ноги, а потом и первые тела. Сначала старики – непонятно отчего, это всегда сперва старики, как будто старухи крепче держатся за жизнь. Но в конце концов победу над ними одержит не столько убийственное усилие, сколько холод и влага. Переохлаждение. Когда человек в первый раз обрушивается в грязь, его шансы уменьшаются вполовину. Можно укрыть спину кожаным, пропитанным жиром плащом, который убережет от дождя, но стоит упасть, и грязь мгновенно проникает под одежду, втискивается под нее, словно живое существо, словно гигантская пиявка, жаждущая тепла и жизненных сил. Вдруг появляется дрожь, грязь тянет книзу, словно новые и новые слои кольчуги, ноги, кажется, врастают в землю. Кто-то помогает тебе встать, дождь смывает верхний слой грязи, но та, что проникла под одежды, уже начала высасывать твою энергию и жизнь. Потому скоро ты снова упадешь, а потом – снова и снова. А потом уже ни у кого не будет сил, чтобы помочь тебе подняться.
Именно так и бывало, и он мог представить этому не одно свидетельство. Странствуя равниной, его отряд наткнулся на несколько хроник подобных караванов, начертанных брошенными повозками, узлами и трупами. Он обследовал шесть тел, освобождая остающиеся в них души, и теперь у него были все их воспоминания. Воспоминания мужчин, женщин, детей. То, что они чувствовали в последние минуты, можно было назвать мрачным фатализмом, смирением с судьбою, над которой они не обладали никакой властью. Решение не принадлежало им. И они умирали, радуясь собственной смерти, словно давно ожидаемой лучшей подруге.
Нужно что-то сделать с этими душами. Они вносят сумятицу, их крики и стенания выпивают Силу.
Он хлопает анх’огера по массивному хребту. Спокойно, тебе не придется туда ехать. Животное машет башкой и пытается повернуться в сторону всадника, но бронированные пластины, вросшие в шею, делают это невозможным. Еще его деды были обычными лошадьми, однако венлегги воистину обладали необычной Силой. За два поколения они превратили лошадей в анх’огеров, покрытых бронею тварей вполовину больше нормальных скакунов. Их груди, бока, зады, шеи и ноги были покрыты костяно-хитиновым доспехом, вылепленным так, чтобы наезднику не требовалось ни седла, ни упряжи. Мощные плиты полукругами заходили с боков, защищая ноги всадников, а чтобы управлять, хватало малейшего движения коленями. Это было совершенное оружие, машина для убийства о четырех ногах. Жаль лишь, что подобные существа не могли размножаться самостоятельно, ибо когда рождались у матерей, то разрывали их изнутри, не давая и шанса выжить. Лааль была в ярости, увидав первого анх’огера и поняв, что сотворили с ее любимыми лошадьми. Рожденные из ее гнева грозы вызвали смерчи, опустошившие сотни лагерей венлеггов. А за вихрями пришли всадники. Безумные и дикие, как и их богиня. Если бы тогда он не схватился с нею и не заставил отступить, возможно а’Ове’таху пришлось бы призвать всю Силу Кааф… Лучше не думать, чем бы это могло закончиться.
Он снова глядит на тонущее в ливневых струях поселение.
Его обитатели взбунтовались. Решили отбросить повинности и воспротивиться его воле. Это было… он поискал нужное слово… невообразимым. Он их господин, а они рождались, чтобы служить. Это единственный смысл и цель их существования. Уступить Воле. Их сопротивление… Словно, думается ему, твоя собственная ладонь отказалась ему служить. Словно твой собственный глаз отказался смотреть туда, куда ты его направляешь, и начал жить по своей воле. Что станешь делать в таком случае?
Отрежешь руку. Выколешь глаз.
Приближается один из разведчиков. Ему нет смысла ничего говорить, Узел пульсирует, и через миг образы и знания, которые добыл его воин, становятся его образами и знаниями. В селение находится меньше сотни обитателей, часть из них – больна. Осталось всего лишь несколько мужчин в расцвете сил. Знают, что, если покинут дома, меньше трети из них доберется до земель, где не идет дождь. На общем собрании они постановили остаться и ждать. Все решило мнение женщин, матерей. Глупо: разве люди рождаются не для того, чтобы умереть? Разведчику не приходится объяснять, откуда известно о совете, в сознании его есть тень пойманного врасплох стражника, молодого парня, есть работающий нож, резкий крик и размытая дождем краснота. Также есть образ частокола и вала. Ливень вымыл изрядную часть земли, обнажая деревянную конструкцию, многие колья стоят криво, хватит забросить петли – и большинство выворотится. В селении слишком мало людей, чтобы выиграть у дождя.
Он кивает, довольный. Он мог бы призвать Силу и уничтожить бунтовщиков одним жестом, но такие дела надлежит решать иначе. Он поворачивается к своим людям. Тридцать сосудов ждут в готовности.
– Что нам делать, господин? – Разведчик использует голос, чем его несколько удивляет. Но этот парень всегда был независим, даже после того, как Узел означил его.
– Убейте их, – отвечает он так, чтобы услышал каждый. – Убейте их всех.
Он проснулся, как привык просыпаться вот уже несколько лет, медленно перетекая из мира сна в реальность. Но нынче он сразу знал, где он находится. Понкее-Лаа. Банлеар, называемый также Лужником. Третий по размеру и самый молодой район Нижнего города. Место, традиционно связываемое с людьми, пытающими счастья в здешних стенах. Именно сюда чаще всего и попадали пришельцы из провинции, подмастерья, целители и ремесленники, пытающиеся найти работу в каком-то из городских цехов, чародеи, ищущие защитников или шанс сделаться членом сильной гильдии, странствующие актеры, наемные забияки, дворянская голытьба и огромная масса людей без профессии и умений, всем достатком которых была пара рабочих рук, а мотивацией – пустое брюхо. Хорошее место. Для возвращения.
Миг-другой он лежал неподвижно, чувствуя на языке железистый привкус и медленно, постепенно обнаруживая себя в собственном теле. Сегодняшний сон был легким, оборвался на подходящем моменте, спасши его от картины резни. Бывали у него и такие сны, после которых он несколько ночей боялся заснуть, – полные жестокости, по сравнению с которой работа мастера-палача показалась бы лаской любовницы. И дело было не в битвах, когда пульсирующая у него в венах Сила связывала и бросала в бой десятки тысяч воинов, но в резне, подобной той, от которой нынче его уберегло. Сны о хождении по земле, красной от крови безоружных, о мертвых мужчинах и женщинах, лежащих всюду окрест. И о детях: не пойми отчего, взгляд демона чаще всего притягивали дети. Неправда, что дети, пока они не выросли, умирают легче, что кажется тогда, будто они спят, будто сама Госпожа поцеловала их в лоб. Эти окровавленные останки редко выглядели спящими. Особенно если прежде раздавался приказ убивать их так, чтоб они чувствовали, как умирают.
Демон обладал максимальной властью над одержимыми им людьми. Они исполняли любой его приказ, точно и до последней буквы. Лишь порой где-то на дне их глаз появлялось мрачное отчаяние. А на сраженье они всегда шли с отчаянием безумцев, которые ищут спокойствия, даруемого лишь смертью.
Ему казалось, что эти кошмары пытаются втянуть его внутрь, в себя. В мир резни, дождя, отсутствия надежды и военного безумия, оставляющего под веками кровавые картины. В мир, где война перестала быть дорогой к цели и сделалась самодостаточной.
Это не были обычные сны. В обычном сне, будь ты жрецом, купцом, королем или императором, ты всегда остаешься собой. Ты помнишь себя как личность, даже если во сне отыгрываешь чужую роль. Твое истинное «я» продолжает ждать за тонкой линией, отделяющей сон от яви, и ты без проблем вскакиваешь в него, открыв глаза, как будто в старые разношенные сапоги. Порой забываешь о ночных страхах еще прежде, чем успеешь поссать с утра.
А эти сны он не забывал. Никогда.
И всякий раз ему требовалось все больше времени, чтобы вспомнить, кто он такой, что делает и откуда взялся в этом месте. Альтсин Авендех, вор, мошенник, моряк, сельский парень, помощник кузнеца, фокусник, звонарь храма, писец… За последние пять лет он был многими людьми. Менял места и профессии, порой каждые несколько месяцев, иной раз – и того чаще. Сны шли за ним, а он – убегал. Каждый раз, когда он останавливался где-нибудь подолгу, они появлялись через десяток-другой дней, сперва короткие и спорадические, а затем – все длиннее и чаще, пока наконец не начинали проведывать его всякую ночь. Тогда он без слов собирал манатки и сбегал – как можно дальше, а сны теряли его след и давали ему минутку передышки.
Дольше всего, порядка восьми месяцев, оставался он на корабле, курсирующем между Перонволком и Ар-Миттаром. Словно сны не могли отыскать его в море. Но уж когда нашли… Его не могли разбудить три дня. Трое суток он спал, попеременно плача и крича, погруженный в кошмары некончающейся битвы, где порой он был мужчиной, порой – женщиной, порой – молодым, порой – старым, сражался с людьми и против людей, бродил по колени в крови, истекая ею из сотен ран. Но чаще всего ему снилось, будто он – демон.
